Елена Лапшина
Стихотворения
ПРОИЗВЕДЕНИЯ : Поэзия
* * *
И в дольний мир ненадолго сходя,
как лестницами – струями дождя,
пройти в ушко тропою караванной.
И слушать, как упорствует трава,
и лебедей пускать из рукава,
и загоститься, будучи незваной.
А после, выкликая имена,
ещё не понимая, что одна,
брести обратно – в край обетованный.
* * *
Где крона вековая высока –
я, как – дитя, как – девочка простая, –
стою, к стволу спиною прирастая,
отряхивая стопы от песка.
Корявый ствол – изранен и дуплист –
из тел и лиц сплетается, пока я,
во тьму ветвей руками проникая,
из каждой пясти испуская лист,
всё поднимаюсь лествицею той –
ни девочка, ни взрослая – иная, –
расту – простоволосая, сквозная –
и дерево сплетаю с высотой.
МОНАСТЫРСКИЙ ДВОРИК
2.
Медленные шаги, дальние голоса, –
через калитку в рай за городской собор
в душную гущу трав, заполонивших сад:
в готику ломких мальв, донник и водосбор.
Каменная скамья – пристань незримых игр,
где озирает твердь новый её Колумб,
думая, будто шмель – сытый бенгальский тигр,
скрывшийся от жары в джунглях цветущих клумб.
Сумеречный мирок – дворик монастыря,
где предзакатный зной плавит на камне медь.
Из лепестков тугих парусник мастеря,
можно бы ничего более не иметь.
И, провожая день, медлить до полутьмы,
слыша, как вдалеке лодочник бьёт веслом.
Или в вечерний час, перелистав Псалмы,
думать, как был красив мальчик Авессалом.
* * *
Засяду за Псалтирь – замучает зевота
(всё к Богу не иду, хоть без него невмочь).
Как девочка в саду, аукаю кого-то
в душистым табаком прокуренную ночь.
И сколько ни юли, ни прячься по тенётам:
из детской позовут, напомнят о родстве.
И, кажется, пойди да встань перед киотом,
а хочется лежать в стрекочущей траве
и слушать голоса лягушечьи и птичьи,
и близиться к земле… и, – Господи, прости –
мне кажется, что я живу в чужом обличьи,
а мне бы – по листу улиткою ползти.
* * *
Бесстрашный мир до дерзких десяти
с лишайной кошкой, мучимой под лавкой,
когда не больно говорить «прости»
и бабочку прокалывать булавкой.
Где фольговые «золотца» конфет
на пять мгновений делали «богачкой».
И сразу было ясно – смерти нет,
и боль всегда становится – болячкой.
Где с каждой тварью Божьею на «ты»
(помимо взрослых – им родства не надо).
Когда боялась только темноты,
как юный Дант, ещё не знавший ада.
* * *
Слепо плывущей на рокот обрыва –
до водопада –
видения,
где –
с рыбами – птица,
а с птицами – рыба
в ненарушимой своей немоте.
Чая чешуйную скинуть кольчугу.
Радуйся, радужный рыбий народ,
неводу на водах –
ловчему чуду,
рыбе,
ныряющей
наоборот –
в воздух, расчерченный белою тушью
тонких сетей –
в никуда –
в наготе,
чтобы потом, умерев от удушья,
просто
проснуться
неведомо где –
рыбой
в иной –
невесомой –
воде.
НЕМО
В поющей воде, зависая внизу,
застывшей соринкою в круглом глазу
ржавеющей рыбы плывёт не домой
мой сумрачный Немо, извечно немой.
И ластятся рыбы к стеклянным кругам,
к его золотым заоконным рукам
сплетённым… И, тонкую ткань теребя,
он будто бы сам обнимает себя.
А ветхая вечность почти истекла…
Он смотрит, как рыбы, касаясь стекла,
зевают, а, может, зовут: догони!..
Но кажется Немо, что немы они.
* * *
Это после увидят созвездьем, запомнят победой,
а пока умастили главу, нанизали перстней
и оставили ждать на ветру дармовой Андромедой:
то ли выплывет зверь, то ли спустится с неба Персей.
А пока благодать: по-над пляжами бризы и блюзы.
И Гермес заболтает героя – оставит в строю.
Это там – в небесах – наши нерасторжимые узы.
А пока я одна с этой цепью на шее стою.
* * *
Тупое упорство природы – вот всё, что смогли, –
слепые стихии, враги, а могли бы – богами.
Над сонной пустыней моей каменистой земли
твоё соколиное солнце восходит кругами.
Пали эту землю – не жалко! – ей поздно рожать:
солёные пыльные степи, бесплодная Геба.
И мреющий воздух от клёкота будет дрожать,
и дрогнет сухая равнина, держащая небо.
Тогда и моё потаённое солнце взойдёт –
бессонное солнце глубин, погребённое вживе,
мой неугасающий гнев, огнедышащий гнёт –
не всесожигаемой жертве – ненужной поживе.
И горькие травы поднимутся, как оберег,
над стылою лавой, над заново слепленной глиной.
И ринется время набухшими руслами рек,
и эхом прокатится клёкот вдали соколиный.
* * *
Мне дашь ещё тридцать – к полудню, но скоро – не дашь:
прошло, пролетело – тщета-суета-камарилья.
Последняя хитрость – слегка послюнив карандаш,
оправить бровей отыгравшие ломкие крылья.
И жить терпеливо, и делать простые дела,
свой малый возок волочить из безлюдного леса.
И брать эти скорби, как лошадь берёт удила,
усвоив солёный устойчивый привкус железа.
И ждать утешенья под этой тяжёлой рукой, –
за слёзы по нашей тщете даже Бог не осудит –
где только тупое терпенье приносит покой, –
хотя бы немного покоя, раз счастья не будет.
* * *
А жизнь, как ни спасала – не спасла.
И в темноте – далёкий плеск весла
да огонёк – чуть движущийся – дальний.
А там – страданья вечная страда,
и эта жизнь, идущая – туда,
уже не принимает оправданий.
А тут покуда – проводы зимы,
да молодые, взмыленные – мы, –
теряя оперенье в круговерти, –
ни с тем, ни с этим светом не в ладу,
пленённые, как лебеди во льду.
И нам ничто не предвещает смерти.
* * *
Вот и жизнь подошла, всё сминая, корчуя, корёжа,
и уже не уснуть во девичьем хрустальном гробу.
Эта плоть отойдёт, как лягушечья дряблая кожа,
потому и живу, будто землю руками гребу.
Мне ещё полпути, я, наверно, ещё подожду всех, –
грянет конница тут, прянет там многокрылая рать.
Достоверно одно – яко мытаря ждут на воздусех.
А на облацех ждут ли? – и страшно уже умирать.
* * *
Через целую жизнь – отгордившись грехами отцов
и наделав своих – наконец, принимаю сиротство.
Чёрно-белые карточки милых моих мертвецов
в неопрятном альбоме теряют портретное сходство.
Я вас помню не так… Я за вами иду по пятам.
Вы такие как есть, – это мой коленкор изменился.
Призакроешь глаза – и как будто проснулся не там.
И как будто не жил, а кому-то навязчиво снился.
В подмосковье весна – захолустному снегу каюк,
мать-и-мачеха прёт и на Пасху такая отрада!..
Улетевшие птицы, ну как там обещанный юг?
А у нас тут земля проседает, корёжа ограды.
За любой недогляд плотяное пуская на слом,
землеройствует жизнь… Но, порою, привидится снизу,
будто небо меня задевает своим подолом –
я тихонько лечу, ухватившись за синюю ризу.
|
