|
|
Александр Москаленко
Проблемы перевода
ПРОИЗВЕДЕНИЯ : Поэзия
Для культа личности не требуется личность –
достаточно порою и личин:
державная литая анемичность
растиражированных мнимых величин
влияют на страну и на погоду в моей стране,
угрюмой и больной.
Электорат тупеет год от года.
И что мне делать с культом и страной,
в которой с каждым днём всё меньше места
и для меня, и для моих друзей?
Истории податливое тесто лепи, как хочешь,
и затем глазей на то, что получилось.
С Новым годом!
На Спасской башне больно бьют часы.
Культ личности.
Безумие погоды.
Проклятье Среднерусской полосы.
Москва.
Россия.
Амнезия.
Пересечение веков.
Когда бы мы вообразили
победу красных беляков?
Когда бы мы ещё смогли бы,
пересчитать своих ворон –
антисемитов, и талибов,
и жизнь, похожую на сон,
как и положено – кошмарный.
Жить столько лет,
но больше – зим,
не завершающихся в марте…
Но всё-таки вообразим,
что время бы тянулось чинно –
какая бы была тоска –
жизнь оказалась бы песчинкой,
застывшего в часах песка.
А жизнь идёт –
и не проходит…
И, может статься, не пройдёт.
Плывёт по небу пароходик,
не превращаясь в пароход,
плывёт, расплёскивая звёзды,
плывёт, неведомо куда.
Прочерчивают полоски
внизу ночные поезда
и поглощают расстоянье
под мокрый перестук колёс.
Шагреневые расставанья
и душный запах тубероз
скитаются во тьме вагонной
который час,
который год.
А пароходик монотонно
по облакам плывёт, плывёт.
Дети индиго приходят, ломая каноны.
Прежнее время, прости!
Заколачивай двери, жизнь уходящая!
Сердце стучит монотонно:
дети индиго –
и люди, и птицы, и звери вас не поймут
и не примут в унылые стаи.
Стоит ли, право, печалиться,
глядя сквозь стёкла светлых хрусталиков
в мир из бетона и стали –
в мир, у которого даже большие бинокли
не различат ни гармонии,
ни перспективы существованья
под небом холодным и звёздным?
Дети индиго, мне кажется, рано пришли вы.
Дети индиго, пришли вы, мне кажется, поздно.
Т.Щ.
Я пью полумрак листопада
под запах древесной трухи.
И кажется больше не надо
забрасывать в бездну стихи.
Кривые неровные буквы
давно никому не нужны.
Везут в магазины продукты
и цены уже не важны,
а книги стоят и пылятся на полках.
Забытый рефлекс.
И я ухожу удивляться
в осенний, зияющий лес.
Пригубишь чуток листопада –
и мир погружаешься в тишь.
И кажется – больше не надо…
А ты всё стоишь и стоишь.
Сфера,
полная мрака,
с редкой россыпью звёзд.
Ни подсказки, ни знака.
Где ответ?
Где вопрос?
Неизвестно.
Но всё же –
где создатель её –
тёмной сферы?
О, Боже, неужели враньё, что Ты есть?
И на свете – лишь одна пустота.
Заблудившийся ветер
гонит призрак листа.
Я – затерянный атом
в бездне звёздных полей.
Я живу виноватым
на ладони Твоей.
На рубеже,
на Рубиконе двух исторических эпох
молись, поэт, своей иконе
и промежуточный итог не подводи.
Ещё не вечер,
ещё не время для свечей.
Пока ещё гордиться нечем
в краю ржавеющих мечей,
в стране наивного народа
и необузданных пространств.
Струятся медленные воды
немедленно впадая в транс
у берегов моей отчизны
и размывают рубежи.
Пиши, поэт, без укоризны
и понапрасну не дрожи на рубеже,
на Рубиконе, –
но только втуне не глаголь.
Молись, поэт, своей иконе,
где запечатлена юдоль.
Июнь и ливень.
Куст жасмина
безумно бьётся за окном.
Дом, вызывающе старинный,
в неверном свете слюдяном
тому свидетель.
Лень и ливень.
И ничего не различить.
День был предельно примитивен.
Жасмин и ливень.
Хоть кричи!
Июнь под гнётом властелина
с небес низвергнутой воды.
Замедленная ветвь жасмина
в окно стучится.
Знак беды.
Плеск озябшей Невы о гранит берегов.
С неба сыпется сонная, стылая слизь.
Здесь хранятся ключи от чугунных оков.
Здесь в колодцах домов замедляется жизнь.
Посмотри, Петербург, –
я, почти не дыша,
липкий воздух процеживаю, как ликёр.
Хорошо в шалаше – жаль, что нет шалаша…
Лишь имперский орёл надо мной распростёр
обветшалые крылья.
Сегодня уснуть не придётся.
Мосты развели навсегда.
Не пройти до конца этот проклятый путь –
настигают меня у воды холода.
Скрип уключин. Забытая лодка. Ау!
Где хозяин?
Его, видно, звали Харон.
Летаргический Стикс стал похож на Неву.
Крики чаек я путаю с граем ворон.
Вот и осень кончается.
Медленный дождь,
не спеша, размывает державную спесь.
А в столице Московии –
серенький вождь
и такая же серая влажная взвесь.
Люблю проблемы перевода –
не устаю переводить
с небес низвергнутые воды
в разбавленную ночью нить
размытых слов.
Какая жалость,
что мне уже не суждено
свою осеннюю усталость
опять перевести в вино
весенних чувств!
Уходит лето,
не забывая уходя,
перевести осин сонеты
на сумрачный язык дождя.
Проблемы перевода вечны.
Законы языка прочны.
Слова верны и безупречны.
Но переводы – неточны.
|
|
