|
|
Александр Москаленко
Отрешённость
ПРОИЗВЕДЕНИЯ : Поэзия
Государство и Родина вновь не совпали
и надежды на то, что они совпадут – никакой.
Ночью славянофильские дали
пробираются в славянофобский уют.
В декабре наступила зима, как ни странно.
Опадают снежинки, что твой листопад.
Все деревья стоят неподвижно, стеклянно
и о чём-то во тьме меж собой говорят.
Замерзает страна от Москвы до окраин.
Еле слышен в ночи вьюги скомканный вой.
А мечта и реальность пусть не совпадают:
государству я лишний, а Родине – свой
Звенел мороз струной гитарной
и исчезал почти бесследно
плач колокольчика бездарный
во мгле густой и беспросветной.
Но, полюбив напевы вьюги
и снега бедные кудели,
мы позабыли друг о друге
и больше помнить не хотели
куда нас выведет дорога
и плач валдайского разлива.
И ты была на редкость строгой,
а я – печальным и счастливым.
Скрипели на ухабах сани
в ветхозаветные минуты
и почему, не зная сами,
мы целовались почему-то –
и растворялась в сердце льдинка,
и пальцы на ветру немели,
и мы умели под сурдинку
внимать мелодии метели
Слова исчезают,
как след на сыпучем песке.
Сгорают минуты бесплодно и неотвратимо.
А я всё бегу
и надеюсь в последнем броске
поймать зыбкий смысл бытия.
Но усилия мима заведомо тщетны.
Я, бывший рабом языка,
отрёкся от звуков
и стал на мгновенье свободен.
Пространство безмолвно.
Печаль глубока и близка.
И смысл бытия уловим.
Но, увы, безысходен
Когда отрешённость в природе
достигнет последних высот –
деревья уснут в позолоте
застывших аминокислот.
И будет над городом реять
бесстрашный лесной паучок.
И чашку разбитую клеить
возьмётся седой мужичок,
но тщетная эта работа
ему не даётся никак:
ведь золото – не позолота,
а жизнь – не последний пятак.
Работа не стоит усилий –
забудь, мужичок, Хохлому.
Разбитую чашку России
не склеить уже никому
Летят мухи вислоухие,
помаленечку жужжа.
За опушкой пушки ухают.
Вниз по лезвию ножа
солнце медленное катится
за военный горизонт,
а застиранное платьице
раскрывается, как зонт.
И танцует, безмятежная,
под разбитый патефон,
санитарочка небрежная –
та, в которую влюблён
покалеченный, израненный
лейтенант наивных лет
из столицы белокаменной.
Но трофейный пистолет
в кобуре надёжно прячется
под подушкой у него
и шуршит льняное платьице
для него, для одного.
Медсанбат.
Цветочек аленький
из бумаги, из цветной –
в гильзе медной,
в гильзе маленькой,
в гильзе, пахнущей войной
Тишина Наташина
темперой окрашена,
патиной подёрнута
и дорогой торною
вывезена греками,
продана варягами
за большими реками,
длинными оврагами.
И теперь бесценная
тишина Наташина
за глухими стенами
спрятана ненашими
под замками медными.
Мы грустим-печалимся:
тишина – несметная,
а поди ж – кончается
Я бог –
потому что не верю в себя –
потому что я бог.
Деревья, и птицы, и звери мне внятны.
Но если б я мог
извлечь заповедное слово
из тайных потёмок души.
Я бог –
потому что я клоун,
я душу о небо ушиб.
Деревья горят, как умеют,
теряя истлевшую медь.
Я – бог.
Я себя не жалею.
И стоит ли бога жалеть?
Мадонна, ответь, где младенец –
ты держишь в руках пустоту.
Вторгается век-чужеземец,
в квадрат, отведённый холсту –
и кровью пятнает доспехи,
и брата преследует брат,
и вехи меняя на вехи,
вторгается чёрный квадрат
в реальность, лишённую смысла,
где пепел летит над золой,
и чувства похожи на числа
в стране беспощадной и злой,
Создателя нет в человеке –
и души сгорают в огне.
Нет смысла в бессмысленном веке.
И нет человека во мне
Суббота.
Колокол и гул.
Машины шины стёрли.
Тебя забыть я не могу.
И кофе стынет в горле.
Напиток этот не хорош –
в нём горечи сверх меры.
Не хочешь пить,
а всё же пьёшь
из чашки мутно-серой.
А за разомкнутым окном
июль листву латает.
Хронометр, как метроном,
стучит, не умолкая.
И сердце медленней стучит.
И ничего не хочет.
На подоконнике ключи
и кофе цвета ночи.
И можно тщетно наблюдать
разводы тёмной гущи,
но ничего не разгадать
ни в прошлом,
ни в грядущем
Время пахнет заведомой грустью,
и палой листвою,
и песком из разбитых часов
пополам со стеклом.
Сны идут чередой,
и меня разделяют с тобою,
и железным засовом закрыт
покосившийся дом.
Время пахнет иллюзией,
исподволь траченной молью,
нафталином,
с которым в ладу неизменная моль.
Я тебя позову –
долгий звук отзывается болью.
Я молчу –
и во мне постепенно рождается боль.
Время пахнет пространством,
которое нас искажает.
Королевство разбитых зеркал
у меня за окном.
Собираю часы скрупулёзно –
работа большая:
слишком много песка
и осколков, таящихся в нём.
Обалдев сего числа,
невзирая на погоду,
вижу тетку без весла
у разрушенного входа
в некогда культурный парк,
где ржавеют карусели,
где с афиши Жанна Д’Арк наблюдает,
как мы сели на облупленный каркас,
бывший некогда скамейкой,
на кроссовку адидас,
на зелёную копейку нашей жизни.
Ни на грош я в душе не изменился:
пьёшь студёный ветер, пьёшь –
и не веришь, что напился.
И не хочешь вспоминать
о минувших днях и годах.
Что бы мне ещё сломать
у разрушенного входа в прошлый век?
Сего числа не забудь весло, подруга, –
на Руси да без весла
жить невесело и туго
|
|
