|
|
Ольга Ивановна Татаринова
Социальные языки современной лирики
ПРОИЗВЕДЕНИЯ : Критика
Главную мысль этих заметок вызвала книга стихов Александра Москаленко “Вектор слова” (М. 2000г.) Казалось бы, это уже что-то несусветное — язык, которым пользуется его лирический герой, — некий условный персонаж всякой вообще лирики, более или менее удаленный от автора в зависимости от его авторской воли. Язык его лирического героя — это как раз-таки, наверное, то, что хочет запретить в первую очередь думская фракция КПРФ в новом законе о языке: сплошь заимствованные из других языков научные термины. Запрет и штрафы на то, что они там стыдливо и явно заимствованно называют “ненормативной лексикой”, идет в их проекте на каком-то пятом или десятом месте. Когда слышишь об этом проекте, живо представляешь себе сценку — прямо-таки по Джером Джерому — об уличном мальчике, которого милиционер штрафует за нецензурные выражения. (Сразу два заимствования: и “милиционер”, и “цензура”. Будьте добры, мадам, с вас двадцать пять рублей шестьдесят копеек.)
В общем, все зашевелились — от лириков до думских фракций, смутно чувствуя что-то, какие-то боли и колики в области русского языка. А еще десять лет назад все тут закатывали глаза: “Кибиров, Кибиров! Букера Кибирову! Нобеля Кибирову!” Ну и так далее. Промежуточные логические выкладки предоставляю тем, у кого мозги побыстрее. Времени мало.
Буквально на днях мне случилось услышать, как Татьяна Толстая говорила о своей новой книге “Кысь”, что она написана отнюдь не на литературном языке в обычном смысле этого слова, что язык для этой книги она сочинила, сконструировала и долго привыкала к нему сама. И вдруг меня поразила глубокая косная инерция выражения “русский литературный язык”. Да существует ли вообще то, про что наши бабушки говорили, следуя стереотипу своего воспитания: “Эта книга написана прекрасным русским языком”? Какая-то Священная Чаша Грааля, чисто виртуальная, этот “прекрасный русский литературный язык”. Им никто уже больше не способен овладеть в реальности. Последними были Санчук и в какой-то мере Гандлевский, Дима Веденяпин, Игорь Болычев... В общем, раз-два, и обчелся. А в прозе и вообще Набоков. Умел его имитировать, среди прочих стилистических красок, Венечка Ерофеев, Саша Соколов препарировал его на анатомическом столе со знанием дела, и вот он там, на своей духовной родине, в нематериализуемых эмпиреях.
Ведь это был язык русской дворянской культуры, язык одного некогда целостного сословия, еще в свое время бережно воспринятый разночинцами и продленный ими, закрепленный в национальном сознании с огромной, вековой почти инерцией. Это и был единственный язык русской лирики, не считая эпизодов с Никитиным и Кольцовым. После семнадцатого года началось языковое светопреставление как один из аспектов русского апокалипсиса. Газетные полосы затопила речь приосанившихся горьковских персонажей, журналы и госиздательства захватил пролеткульт, началось массовое и разномастное конструирование языка — от футуристов до Платонова и ОБЕРИУтов, огромную популярность приобрели одесские обертоны и интонации. Всю эту вакханалию нашел действенные способы прекратить товарищ Сталин, и мы остались с русским литературным языком “Поднятой целины”, Семена Бабаевского и Галины Николаевой.
Но жизнь брала свое, и этим “своим” в сложившихся социально-исторических условиях к концу пятидесятых-началу шестидесятых годов оказались слэнг, мат, блатная феня. Язык русской лирики рассыпался на социальные языки: “деревенщиков”, “фронтовиков”, “диссидентов”, “трудовой интеллигенции”, и так далее, все это еще никем не выяснено.
И вот наступил момент, когда очередное поколение поэтов оказалось на руинах русского литературного языка. Говорить языком и синтаксисом Ахматовой, Пастернака, Цветаевой — невозможно, никто не поверит (даже если кто-то и сможет, в чем я очень сомневаюсь: утрачен генезис этой языковой культуры), лирическое говорение от своего имени, по Аристотелю, своим социальным языком кажется современному молодому поэту, и правильно кажется, если он обладает языковой и стилистической интуицией, очень обедненным, пресным, скупым, невыразительным способом художественного выражения, и этим я склонна объяснить ту пестроту социальных языков, на которые рассыпалась современная лирика. Начиналось это как соцарт, некий языковой концепт — у Холина, затем у Пригова (я выхватываю отдельные имена, хотя явление было достаточно разнообразным и представлено низовым андеграундом списками не из одного десятка фамилий; я говорю — низовым андеграундом, потому что не надо забывать, что был еще и, условно скажем, культуроцентрический андеграунд — Александр Големба, Осар Эппель, Бродский, Гандлевский, Микушевич, Ольга Седакова, Галина Погожева, и т.д., тяготеющий к цеху западно-европейских переводчиков). У поколения Александра Еременко, Нины Искренко, Юрия Арабова, Марка Шатуновского язык их лирики скорее стилизован, чем концептуализирован.
Нынешние же поэты ударились в поиск языка; это не случайная прихоть, поветрие времени — они чувствуют, что русского языка стало как бы “мало”; конечно, одни ищут язык, другие ищут смыслы — это уж как водится; но для выражения найденных смыслов нужен язык, а поскольку он оскудел — приходится его искать.
Поиск Александра Москаленко, вектор его поиска направлен прочь от улицы, от социального дна, в отличие от массовой тенденции наших дней, и это приятно удивляет. Это необычно. Возбуждает подкорку. Вызывает множество мыслей и соображений. Которые, собственно, я и пытаюсь вкратце законспектировать. Он ищет язык и ищет смыслы одновременно; для выражения именно этих смыслов ему нужен его язык. Может быть, он чуть-чуть неадекватен, подчеркнуто авангарден, но он работает в данном культурном пространстве, по крайней мере, в сегодняшней непростой языковой ситуации.
Приятен поиск Максима Амелина. Безусловно, это тоже авангард в стремлении преодолеть языковой кризис жанра (лирики), о котором речь шла выше. Пласты исторической лексики, к которым он прибегает, вплоть до языка восемнадцатого века, вкупе с Сумароковскими ритмами, создают уже сами по себе пленительный образ современного лирического героя: книжного затворника, с неохотой и лишь из крайней необходимости включающегося в деловую суматоху обстоящего повального практицизма, сама стилистика становится в его эксперименте содержательной, в высшей степени артистичной.
Неоценимо продуктивным представляется мне поиск Сергея Кромина, виртуозно, с изумительным чувством слова копающегося в корнесловии, углубляясь в предвечные штольни языка от обедненной, заштампованной донельзя современной лексики чиновного люда, от пятисловия дворовых алкашей и героиновой немоты гиблых подростков.
Невозможно перечислить и охарактеризовать с точки зрения проблем поэтического языка всех, кого вы услышите сегодня, да я и не знаю, кто именно в зале, но коль скоро исходным поводом нашего вечера и наших размышлений явилась столь необычная книга стихов, у всех поэтов, которых мы пригласили на этот вечер, есть свои глубоко осмысленные особенности их художественной речи и наверняка есть что сказать по предлагаемой проблеме: язык современной лирики.
|
|
