Ольга Ивановна Татаринова
АЛЕКСАНДРА КОЗЫРЕВА
ПРОИЗВЕДЕНИЯ : Критика
Александра Козырева живет в Москве, воспитывает сына, молодая прекрасная женщина — настоящая русская красавица, с данными топ-модели, прекрасная поэтесса, прекрасная художница, интеллигентна, — разве этого мало, чтобы быть одинокой и глубоко несчастной, по крайней мере, в нашей стране? — оказывается, вполне достаточно.
Впервые ее опубликовал Аркадий Тюрин в 1987 году в известной, теперь уже исторической антологии молодой поэзии “Стихи этого года” — собрал по всей Москве и частично по стране, куда дотянулся, стихи поэтов, не укладывающихся в рамки советской писательской доктрины, так называемый андеграунд. Два толстенных тома, этот и еще вышедший в тогдашнем издательстве “Молодая Гвардия” в 1989 году, показали, что, во-первых, советский андеграунд — это и есть настоящая, подлинная, живая современная русская поэзия, а вовсе не официальная — примитивная, надуманная, пустобумажная, во-вторых, что и двух толстых томов на нее мало (как впоследствии оказалось, далеко не все талантливые стихи туда поместились). Но тем не менее, благодаря точному глазу на поэзию Аркадия Тюрина, который и сам был интересным, утонченно-интеллектуальным поэтом, отчего, вероятно, по логике нашей внутрироссийской жизни, так безвременно и погиб, мы находим там как раз те имена, которые и привлекли читательское внимание в последующее десятилетие, пока бульварный рынок не сожрал молодую русскую литературу. И среди них имя Александры Козыревой.
С тех пор она проучаствовала в ряде коллективных сборников, мелькнула в периодике, издала собственную книжку — “Магический круг”, М, 1998.
Поэзию Александры Козыревой отличает красота внутреннего звучания, строк, образов, пластичность, живость, а порой величественность интонации, величественность, серьезность, в ы с о т а тона — та красота и та высота, что в нынешней поэзии встречаются уже чрезвычайно редко, а остаются неким музейным, историческим достоянием больших мастеров Золотого и Серебряного века, раннего русского Зарубежья и вообще европейского модерна начала века, на которые массовым походом пошел постмодерн, декларируя с в о ю антиэстетику, заодно со с в о е й антипафосностью. Это не случайное сочетание, разделять эти программные тезисы никак нельзя. Эстетика модерна (как и вообще категория Прекрасного в европейской культуре, античной по своей этимологии, христианской по своему нравственному наполнению, проблематике)— это все еще присяга аристотелевой калогатии, вера в существование точки духовного пространства, где сходятся Истина, Красота и Добро, — бог Аполлон (гармонизирующее, упорядочивающее начало) представительствует от имени порядка вселенной, бог Дионис (мусическое начало) — от имени живых стихийных сил, которые постоянно вливаются из Хаоса в Логос, подпитывая его и обеспечивая вечное развитие, динамику эволюции. Те же примерно процессы мы обнаруживаем, если с этой точки зрения посмотрим на историю направлений и стилей в западноевропейском искусстве. Но между гармоническими, музиальными полосами мы обнаруживаем некую промежуточную, переходную деструктивную прослойку — такую вот временную прослойку, в лучших своих чаяниях надеемся мы, и представляет из себя так громко заявивший о себе в последнее десятилетие постмодерн (на Западе все, как и всегда, случилось раньше) Это — своего рода отчаяние, неверие ни в какую калогатию, а вместе с тем и в Промысел творения. “Во что я верю? Может быть, в Распад” — так и заявляет об этом один из ярких представителей этого направления Михаил Щербина. Постмодернизм — пациент своего времени, а не живой творец действительности, сынергетик, соработник Богу, как великие художники прошлого; он отчаялся в доктринах Добра, ему тошно от пафоса (ведь пафос, в конечном счете, — это нравственное устремление); красоту, стремление к красоте, попытку создать красоту в творении он называет презрительно красивостью, от нее ему приторно и рвотно. Ничего удивительного, между прочим, — в мире вокруг него распадаются живые люди в Хиросиме и в Чернобыле, распадаются страны, измалывают друг друга со сладострастной жестокостью “все мы дети одного Всевышнего”, сытые преспокойно зрят умирающих с голоду, расползается к чертовой матери атмосфера и умирают леса, океан, уходит земля из-под ног. И в сознании у постмодерниста, современного молодого человека, наделенного от природы не скажем, творческой способностью — об этом-то как раз и речь, но скажем творческой потребностью, т.е. потенциальной жаждой творчества, в сознании постмодерниста тоже все расползается, не складывается, он страдает от картины мира и посылает его (мир) и Его (Вседержителя) по-матерному куда подальше, и в этом его катарсис.
В поэзии Александры Козыревой нет катарсиса. Она по-настоящему безнадежна и безутешна. Это сама Красота, засунутая в крысиную клетку современного русского быта — вот в чем содержательность ее формы.
Зато она сохранила и пафос, и гражданственность, и сострадание, и Веру — хотя даже у нее “душа, как по пьянке, двоится и не может никак угадать:где она, а где белая птица, и рыдает, гадая опять.”
Сознание у нее (“зыбкое”) тоже двоится, она называет свою душу “психопаткой”, эта душа на протяжении жизни (книги “Магический круг”) подпала под устрашающую диалектику от “кружится снег. Я в центре мирозданья.// Я там, где остановлено на миг круженье зим и акварельных весен...”, “вечности сестры” — до “прости сияние потерянной души, // что вырвалось негаданно на волю”. Но, может быть, именно за счет обостренности восприятия мира “душой-психопаткой”, за счет своего раздерганного, не смиренного сознания, хранящего, как икону, лики гармонии и Красоты мировой культуры (исторических идеалов) именно эта поэтесса не может слиться с улицей, подпасть под ее власть, определенное “проклятое” обаяние и “крутость” современного сленга, в самом широком смысле этого слова, — некоего “культурного сленга” постмодернизма, соцарта, на котором говорит уже почти поголовно современный нам мир искусства. Она упрямо продолжает ту линию русской поэзии, которая истончилась до ручейка, до отдельных ископаемых имен — да и на те мало внимания обращается солидарной в своей вкусовой круговой поруке современной литературной критикой, вертящейся вокруг Воланда минутной шумихи и перца, — линию прямостояния, вертикального положения поэта в обществе, пусть даже все вокруг и опускаются на четвереньки. И вертикаль эта устремлена ввысь, к небу, к Духу, с ним соотносится, а не с окружающим разладом между “верхом” и “низом”. Она, похоже, вполне осознает это обстоятельство как свой экзистенциальный выбор — и отсюда решается сказать:
За Манделя, а он бы написал,
упрямец, выскочка, жидовское отродье,
с верблюжьим профилем нахал,
и вроде бы неглупый, вроде —
когда про Данта... Перешедший вброд
там, где другие... (впрочем, не про это,
скорей про то, что ныне твой черед
сменить в цепи упавшего поэта)...
“КАТЫНЬ”
Да, это та линия нашей национальной культуры — высокая и благородная, в невыносимых обстоятельствах, в полном небрежении и забросе и со стороны властей (в “чужом слове”, по Бахтину, приведенного отрывка), и — вполне добровольно, таким же экзистенциальным выбором — с стороны культурных институтов и литературной общественности (не в моде!)
Ее нравственный (и философско-религиозный) завет — в разгар эпохи постмодернизма:
Ну что с того, что ты в аду пока
и солона от слез рубаха...
Спасенья нет. Смотри на облака
и слушай Баха.
Конечно, какой уж тут катарсис! Но здесь — гармония и красота — в аду —п о к а, — и все же людям оставляется свобода воли выбрать ее (гармонию и красоту), и встать, в личном плане, на путь активного Добра, пусть по мере сил, пусть даже в одиночку, пусть хотя бы даже на путь неучастия в Зле и разрушении, Распаде — но все же, по нашим апокалиптическим дням, и это уже какое-никакое духовное сопротивление, духовный стоицизм, сохранение высокого человеческого достоинства. Было бы глупо отрицать, и все равно бы никто не поверил, что мы по-своему переживаем последние дни Марка Аврелия (см.“РИМСКИЕ ПРОГУЛКИ”) — то ли нашей империи, то ли нашей цивилизации.
|
