|
|
Ольга Ивановна Татаринова
“СТРАНА-НОЯБРЬ” ВИКТОРА САНЧУКА
ПРОИЗВЕДЕНИЯ : Критика
Говорите, миновало время поэзии. В том смысле, что население больше не интересуется ею, не читает, не знает ее — население интересует, насколько нынче вырос доллар и как это отразится на цене молока и хлеба. К тому же постоянный боевик по телевидению, перед которым голивудские поделки с пиротехническими компьютерными играми — жалкая бутафория. К тому же реальное каждодневное умирание в отсутствие квалифицированного медицинского вмешательства и при немыслимой стоимости лекарств — почти в каждой семье, за исключением олигархов и тех, кому они платят долларами. К тому же гробы, гробы и гробы — “цинковые мальчики” со ставшего главным жанром в нашей стране последних десятилетий театра: театра военных действий, и потерявшие свое молодое человеческое лицо попрошайки-инвалиды в подземных переходах. И Виктор Санчук, судя по книжке выпущенных им переводов, в основном, из немецкой поэзии, принимает все это близко к сердцу, что и побудило его очевиднейшим образом с такой яростью и темпераментом передать на наше русскоязычное умственное рассмотрение и зонги знаменитого швейцарца Дюрренматта из пьесы 1958 года, и стихи и эпиграммы Эриха Кестнера из сборников 30 и 48 годов, и цикл стихотворений “Ноябрьская страна” теперь уже нобелевского лауреата Гюнтера Грасса — цикл, в котором самым прямым образом, в характерной для немецкой поэзии сатирико-драматической тональности лирического памфлета отражена рефлексия по поводу падения Берлинской стены и сопутствующих явлений европейской жизни, которую мы здесь в нашем историческом несчастье так склонны идеализировать. И получается, по книге Санчука, что так, как у нас, на самом деле не только у нас, и далеко не сейчас все это началось, а мир конвульсирует от глубокого общедуховного заболевания, очевидного для таких вот, мол, умных людей и знаменитых поэтов, как вышеперечисленные господа. Это заболевание в композиции книги, в составе включенных текстов очерчивается некоторым пунктирным образом — видимо, это как раз то, чему сочувствовал переводчик всей своей лирической сущностью, потому и стремился переложить эти тексты на русский: мир, в котором мы существуем, — это мир братоубийственного чистогана, низкий и развратный, отвернувшийся раз и навсегда от Истины, Красоты и Добра. И на этой почве — я бы сказала, “на Датской”, Санчук “спятил”, безраздельно ударившись в публицистику.
Потому что время поэтов не миновало, по крайней мере, в нашей стране, и трещины мира, на что обратил внимание в свое время Гейне, по-прежнему проходят через сердце поэта.
И вот что еще в этой книге наводит на грустные размышления. Виктор Санчук — выдающийся русский лирик поколения, родившегося на свет Божий как раз в те годы — конец пятидесятых-начало шестидесятых, когда автор этих строк великовозрастным книгочеем впервые узнавал слова “Пастернак” и “Цветаева”, переписывал в тетрадочку Мандельштама из личного архива Надежды Яковлевны, пропадал до потери зрения в Румянцевском музее, воссоздавая по чудом сохранившимся там фотопленкам “собственного” Гумилева, то есть высекал из скалы все те истоки, из которых только и мог проистечь лет через двадцать-двадцать пять Санчук. Санчук — избранник слова, русского слова. Я имею в виду, есть избравшие слово — отношу себя к их числу, люди, движимые какими-то внутренними целями, мотивами, в лучшем, идеальном случае духовными, для которых слово, речь является инструментом выражения неких умо- и духопостигаемых сущностей. А есть вот именно избранники слова — сами инструменты национальной речи, с неким даже порой удивлением осознающие себя таковыми и на этом основании и по этому поводу впадающие то в манию величия, то в комплекс некой интеллектуальной неполноценности. Язык принадлежит всему народонаселению, пользующемуся им для жизнедеятельности, независимо от этнических корней и генетической предыстории. А поэзия народа, по Т.С. Элиоту, “получает жизнь от языка народа и, в свою очередь, дает ему жизнь. Она представляет собой высшую степень сознания народа, его величайшую силу, его тончайшую восприимчивость”. Когда все нормально с культурой и поэзией — язык Пушкина есть достояние всего народа, включая самого малограмотного пастуха. И язык Цветаевой, язык Пастернака и язык Мандельштама. Он ему принадлежит по тому одному, что он к нему принадлежит. И даже Пушкин, не говоря уже о Державине или Ломоносове, по этой причине (нынешнего отпадения языка и народа от поэзии и высокой русской культуры) вдруг начинает казаться каким-то неандертальским потомкам, не потрудившимся о б р а з о в а т ь с я до приобретения исторического чутья, этаким поэтическим простофилей, “Пушкин умер”, “задолбали с этим Пушкиным”, “устарел”... Санчука же вообще мало кто должным образом оценил и заметил из л и т е р а т у р н о го и с т е б л и ш м е н т а (как, впрочем, целую, хотела сказать, плеяду действительно замечательных и истинных поэтов — но вовремя спохватилась, что как раз-таки не плеядами, а подавленными часто до психоза одиночками пребывают в нашей современной жизни эти природой сотворенные для общего пользования замечательные инструменты языка, так же как и озадаченные особым, назовем, небесным заданием сосуды духа — но остановимся пока что на одном Санчуке, ради чистоты жанра).
И вот этот редкий талант, создатель изумительных по лексическому богатству, пластике и изысканности образчиков современной поэтической речи (то есть образчиков того, на что способен наш язык, н а ш общий великий и могучий на сегодняшний день) любимец, можно даже сказать, кумир вольнорастущей литературной поросли уже восьмидесятых — Виктор Санчук выпускает книжку, в которую, наряду с отмеченными выше яркими не то чтобы переводами, а скорее лирическими импровизациями, что вполне соответствует оригиналам: искусство двадцатого века, особенно второй его половины, это искусство импровизации, включает массу, чуть ли не полкниги, каких-то бледных, слабых даже в ремесленном отношении текстов, когда-то сделанных на заказ для бездарных советских кирпичей поставленной на поток переводческой индустрии. Что это? Почему? О чем говорит?
Мне кажется, говорит о том, что не знает себе цены Виктор Санчук. Похожее чувство испытала я когда-то давно, когда познакомилась, опять же в архиве Надежды Яковлевны, с попытками Мандельштама “попереводить для денег”, для Гослита каких-то то ли лезгинских, то ли абхазских поэтов — целыми поэмами, сагами, легендами огромного “строкажа”. Жалкое и леденящее душу зрелище. В двадцатые годы, видимо, на заре возникновения этой самой индустрии: обломки и обмылки старой русской культуры, дореволюционные поэты, не имевшие за душой ничего, кроме знания европейских языков, вначале тщились прокормиться хотя бы на ниве культурного просвещения, а потом, делать нечего, хватались за что придется, что навязывалось идеологической машиной.
Но талантливый, врожденный поэт со своим собственным голосом (интонацией, лексикой, мелодикой) может оказаться совершенно не способным к поэтическому переводу в нашем понимании, с точки зрения русской, достаточно уникальной школы поэтического перевода. Она требует высокого исполнительского артистизма, досконального воспроизведения не только формальных особенностей оригинала при раскрытии образно-смыслового ряда, но и передачи вот этой самой неповторимой поэтической индивидуальности, выраженной в интонации и т.д., читай выше. Конгениальности, как называл это наш общий светлой памяти учитель Аркадий Акимович Штейнберг. Поэтому, говаривал он, если русская поэзия — как Белорусский вокзал: на первом пути (поэты первого ряда) бесконечный состав, на втором такой же, если не больший, а смотришь — и на третьем пути то же самое и еще много всего прелестного и есть чему поучиться, то русской переводной поэзии, истинной поэзии как факта русского языка, наберется много вагончик.
Потому что в поэзии все решается в языке. Моя подруга, очень талантливая грузинская поэтесса Дали Цаава, надиктовывая мне подстрочник, кажется, Терентия Гранели, сказала об одной его строчке: “Ничего особенного тут не сказано, просто листья летят в форточку и немного обратно, но это потрясающе по-грузински”. В жизни не слышала лучшего определения поэзии. Так вот у поэта Виктора Санчука в его лучших оригинальных стихах (а их у него гораздо больше, чем худших) “все потрясающе по-русски”, чего, увы, не скажешь о его переводах, особенно канонической поэзии, где требуется скрупулезное, педантичное историческое литературоведение и подчинение своей индивидуальности оригиналу. Да и чего ради подчинять Санчука, настоящий крошечный диамантик на пепелище нашей поэтической культуры, тусклым третьестепенным поэтам, которых-то, поди, и заказывали ему ради полноты антологий да по случаю? — вот чего я не понимаю и от чего тошно: до чего же все перевернуто, верх и низ, истинное и ложное, талантливое и амбициозная посредственность... Что и Санчука заносит туда же: чтобы приличное количество книжек, чтобы как они, “как люди”! Да разве по-настоящему талантливых стихов может быть много? Томами, кирпичами, книжка за книжкой? Особенно в наше время, когда давно уже “порвалась дней связующая нить” и ухватить за тот, дальний в прошлом ее конец стоит огромного духовного труда целой жизни, когда так долго приходится выращивать в себе у р о в е н ь в отсутствие культурной среды, почвы, когда десять п р е к р а с н ы х стихотворений — это настоящий творческий подвиг и бесценный вклад в общую копилку национальных духовных сокровищ. Но как же сделать так, чтобы эта копилка не засорялась Бог знает чем? Кому этим заниматься? Я думаю, прав Игорь Болычев, другой замечательный поэт той же генерации, когда говорит, что пора поэтам брать дело в свои руки и самим писать о поэзии и друг о друге, как бывало в золотые, пардон, серебряные времена “Аполлона”.
|
|
