|
|
Ольга Ивановна Татаринова
Non-fiction: «Кипарисовый Ларец», #4. Журнал
О НАС : История мастерской
«Взрослая группа» студии — пришлось теперь так ее именовать, подразумевая студенческий и послестуденческий возраст, — допущенная Тамарой Валентиновной в 1984 году во Дворец пионеров по особой договоренности под мою ответственность: чтобы курить только на улице, никаких выпивок и запаха алкоголя, никакого дебоширства в Музее Боевой Славы — была достаточно многочисленна, учитывая то, что в студию продолжали приходить оставшиеся в Москве эмфэтеишники и «приблудившиеся» москвичи, но начинал ощущаться недостаток ярко выраженных литературных дарований. Конечно, на это можно смотреть под разным углом зрения. В свое время, будучи дружна с выдающимся переводчиком западно-европейской поэзии Вильгельмом Вениаминовичем Левиком, добрейшим и великодушнейшим человеком, я спросила у него: «Вильгельм Вениаминович, ну как же так — вот вы всех нахваливаете у себя в семинаре, какие-то безумные бесконечные вирши, совершенно бездарные, просто какая-то беспардонная кухонная говорильня в рифму — а вы: «прелестно», «довольно мило», «много чувства» — вы, который-то уж знаете толк в истинной поэзии?» — на что он мне ответил: «Так ведь лучше так, с тетрадкой в руке этих самых бездарных вирш, чем с кистенем в подворотне...» Но мне было жалко тратить свое время и силы на «клуб по интересам», общее собрание интеллигентной молодежи, ведь я отнимала их от собственного творчества, к которому, что уж тут греха таить, оставалась по-прежнему неравнодушна. К этому времени я уже осознавала свою задачу, цель своих усилий — давать понятие о существовании мировой культуры, частью которой была некогда великая русская литература, о ее постулатах и духовных устремлениях — о чем образовательная программа пролетарского государства, этого тотального трудового гулага, озабоченного лишь идеологической и военно-технической базой своего самосохранения, не давала никакого представления. Да у нас ведь и до сих пор в школе отсутствует мировая литература, мировая поэзия, философия — дети понятия не имеют ни кто такой Томас-Стернз Элиот, ни кто такие Платон или Гегель с Шопенгауэром, и в лучшем случае — самостоятельно, по веянию моды — хватаются сразу за Камю. И я думала-думала — рекламы у студии никакой, средств никаких, выхода в печатных органах не только как студии, но даже и отдельных авторов нет и не предвидится: такой заведомо вольнолюбивый характер носило их творчество, за версту и на дух отличающееся от потока официальной текущей литературы, — и надумала обратиться к своему приятелю, работавшему в тот момент в отделе поэзии уже тогда несколько нестандартного гусевского «Московского комсомольца». Дело в том, что «Московский комсомолец» проводил так называемый «Турнир поэтов» — публиковал по одному, много по два стихотворения часто никому не известных авторов — не из «обоймы», как назывался в совке сложившийся, плотно утрамбованный — мыши не проскочить — список допущенных идеологической машиной к печати авторов. Это, сейчас трудно себе даже представить, насколько, по тем временам уже было очень-очень смелое поведение редактора. Я работала одно время в молодежном журнале, знала, насколько трудно — точнее сказать, невозможно — провести через редколлегию — людей зачастую далековатых от литературы или имеющих дикие, степные о ней представления, а тем более через Начальство: Главного, Зам.Главного, Ответственного Секретаря и т.д. — людей вообще из ЦК ВЛКСМ или непосредственно с Лубянки — автора не из «обоймы»: с улицы, с парадного, так сказать, входа. А «Турнир поэтов» таких давал. И я пошла к ним в газету и спросила, где они таких берут. Мой приятель поставил передо мной на пол два бумажных мешка ростом почти с меня саму и сказал: «Отсюда. Пожалуйста, выбирай, нам не жалко». Это были стихи, приходившие к ним по почте — по большей части из Москвы и Московской области. Уж не помню точно, сколько времени у меня ушло на разбор этих мешков — но я ходила в «М.Комсомолец» чуть ли не каждый день как на работу. В результате — из этих двух мешков — я выбрала «для себя»: Олега Чернопятова, только что окончившего МИМО, Сашу Вулыха, Мишу Дзалаева (получившего известность под псевдонимом Михаил Лаптев), выпускника МЭИ Сашу Москаленко, первокурсника Николая Звягинцева и пятнадцатилетнего школьника Гришу Заславского. И все. Я написала письма этим шестерым и пригласила их в «Кипарисовый Ларец». Мишу Дзалаева я сразу же попросила быть старостой — моментально почувствовав хронически воспалённую самость с обострением самолюбивой мании величия. Позже я уяснила себе, что тут имеет место и настоящая шизофрения, клиническая, и так я столкнулась вплотную — не могу сказать, что впервые — с этой загадочной игрой природы: повышенная одаренность на фоне шизофрении. Общение с ним было тяжелым для всех, но тем не менее его все любили — потому что поэт, и притом не лыком шитый. На том этапе он быстро стал лидером этой — старшей — группы.
Жизнь забила ключом — все были бедны, так же, как в одноименной повести Людвига Тика, так же, как молодые немецкие романтики, были безоглядно преданы поэзии (а эта безоглядная преданность чему бы то ни было, эта мономания — сама по себе — уж не паранормальное ли явление?), никто еще не помышлял «о нуждах низкой жизни»; но без этой мономании, без полной погруженности в свое дело никакие достижения невозможны, ни в одной области человеческой деятельности. При том поэзия — в широком смысле слова поэзия, литература, искусство изящной словесности — требует погружения в целостность бытия, и в его промысел, и во все его проявления. Сократ под деревом, несколько дней недвижимый, не замечающий никого и не принимающий пищи; принц Гаутама под смоковницей; молодые братья Манны, Томас и Генрих, поселившиеся на мансарде и не сошедшие с нее, пока не написали по первому роману. Одним ничего не нужно было, другие — были хорошо обеспечены. Но в современный лексикон накрепко вошло коварное слово «мотивация» — и все употребляют его направо и налево, будто так и надо: и ведь по большей части подразумевают или деньги, или — после денег, когда деньги уже в кармане — почести, имя крупными буквами: Фрейд предположил, что в стремлении заполучить лучшую женщину (лучшего мужчину) на свете, а то и всех; но что на самом деле является «мотивацией» для шестилетнего ребенка, когда он пробует звуки — рифму, терции, мелодику речи: «неподвижен, внемлю сладким звукам я; забываю небо, вечность, землю, самого себя» ?
Когда однажды в Музее Боевой Славы появилась молодая художница Саша Козырева и впервые прочла свои стихи — надо было посмотреть на лица присутствующих, на это «забывание самого себя»: только по-настоящему талантливые люди способны так радоваться, так окрыляться, так мгновенно распознавать талантливых же, свою родню, своего ближнего — но редакции в то время были забиты (да и сейчас ничего не изменилось) угрюмыми претезантами, людьми не на своем месте, узурпировавшими сам воздух нашей жизни: пространство звука; у них — тоже нюх на талант, они сразу ощетиниваются и клеймят его когтистой лапой: в рецензии, на редколлегии, прямо в приемной журнала. Прихожу однажды на занятия: в Музее — никого, рано еще, полшестого, сидит один Саша Грабарь, и сразу по лицу его вижу, что — из редакции. Это необъяснимо — но из нашенской редакции когда человек приходит, по нему сразу видно, откуда он. Да, был в «Юности»; некто Никулин сказал то-то и то-то; то есть — нарошно можно сказать такое шестандцатилетнему б е з у с л о в н о одаренному поэту, что он ему сказал, или — ни фига не слышать, не понимать, не петрить: одно из двух. Или рецензии, которые Игорь Болычев получал из журналов от Владимира Салимона и Александра Самарцева! Особенно отличился Салимон: едко, с чувством немыслимого превосходства — настоящее заушание, а не рецензия. На Игоря Болычева! С которым все вообще ясно! Которого Евгений Винокуров, прочитав его стихи, по всей Москве разыскивал, чтобы пригласить к себе в семинар. Которого и опубликовал-то впервые Игорь Чиннов — и конечно же, в Нью-Йорке. Но ведь Игорь этих рецензий — в определенном смысле — н е п е р е ж и л: бросил ходить сначала в журналы, а потом и вообще писать. И Грабарь в определенном смысле н е п е р е ж и л: пришло время, и эмигрировал — сразу же, как стало возможно. А ТУТ — у Сергея Кромина поэма такая есть, так и называется: «ТУТ» — продолжают царить салимоны: премии друг другу назначать, в долларовом исчислении, из всяких-разных фондов, публиковаться друг у дружки в бюджетных изданиях, славить друг дружку по телевидению и так, у каждого столба, и это все длится, и длится, и длится... Как и было «в прошлом веке», как любит теперь говорить Саша Москаленко, в одна тысяча девятьсот восемьдесят пятом году. В общем, говорю я Саше Грабарю: «Дорогой, да он же дурак тогда, раз он не понял, как ты талантлив», а Саша так это смотрит на меня, и вижу я в его глазах: «А кто вы такая, чтобы я вам верил?» Позже — родителям его говорю, маме: «Саша талантлив, Саша очень талантлив... просто пушкинские данные версификационные... весь вопрос в дальнейшем духовном развитии, Пути...» Тоже самое — смотрит на меня, будто я сумасшедшая, немного того, с приветом... Ну что ж, может, и с приветом. Вам судить. Дедушке его говорю, Льву Зиновьевичу Копелеву, в Кельне: «Саша ваш такой талантливый, такие замечательные стихи пишет — не нарадуюсь на него», а дедушка: «Ну, вы наверно преувеличиваете, по доброте душевной»... Конечно, я понимаю — скромные интеллигентные люди, знают цену н а с т о я щ е м у, знают цену п р е к р а с н о м у, достойно ведут себя в жизни. Но ведь земля: страна: таланты — оккупированная чиновной серостью и приспособившейся к ней самозванной кичливой наглостью территория, на которой все погибает, хиреет, вянет, теряет творческую энергию — это же наша земля, наша страна, наши таланты: это же единственная и неповторимая земля на свете: Россия. Это вам не шутки, господа!
Гриша Заславский на одно из занятий приходит не один — но с дамою: богемно-нищего до нельзя художественного вида бледненькая барышня с огромными рулонами в сумке: зарабатывает расклейкой афиш: Инесса Паблос. Еще на следующее занятие подтягивается с ними Андрей Галамага: «поэт, литературный критик». И вот эта троица совершает литературный подвиг: своими руками первый журнал «Кипарисового Ларца» под названием «Журнал», в четырех машинописных экземплярах. Вот вам его — первого то есть его номера, января 1985 года, —
С о д е р ж а н и е:
Теоретический семинар: О. Татаринова. «Содержательность формы» ..... стр.1
Стихи:
Александр Москаленко...................................................................... 14
Александр Вулых................................................................................ 16
Михаил Дзалаев................................................................................. 18
Владимир Смирнов............................................................................. 20
«Нам внятно все» — критическое обозрение Андрея Галамаги.......... 22
Стихи:
Григорий Заславский........................................................................... 26
Игорь Болычев.................................................................................... 32
Виктор Санчук.................................................................................... 35
Главы из романа «Приключения мысли»
Инесса Паблос......................................................................................... 38
Наш клуб
Ольга Чугай.......................................................................................... 41
Евгений Бунимович............................................................................ 44
Андрей Галамага................................................................................ 45
О последней рубрике — «Наш клуб» — рассказать абсолютно необходимо. С глубокой благодарностью и в честь визитеров «Нашего клуба».
Еще в конце семидесятых-начале восьмидесятых поэтесса Ольга Чугай, с которой вместе я посещала и оканчивала — в 1975 году — Литературную студию Евгения Сидорова, пристанище так почему-то тогда называемых «левых» поэтов: Ольга Седакова, Галина Погожева, Гарри Гордон, Тамара Стародубцева, Наталья Булгакова, Вальдемар Вебер, Юлия Покровская, Павел Соколов, Ольга Чугай, Алла Шарапова («левыми» нас можно было назвать только в том вульгарно-совковом смысле, что писали «налево», а не по требованиям партийной идеологии), задумала (Чугай) переломить ситуацию и создала в ЦДЛ общественно-литературную организацию (то есть на общественных началах, ни копейки на то у Литфонда и прочих литературных начальников не попросив — ну они, видно, на радостях — и согласились) под названием, тоже как бы вполне невинным, — Лаборатория первой книги (при секции по работе с молодыми). Мысль была такова: создается кворум литературно признанных, даже партийных: Ирина Волобуева, Лев Озеров, Нина Бялосинская, в перемешку с литературно непризнанными «левыми» в этом вот абсолютно неполитическом смысле: Нина Габриэлян, Ольга Постникова, Владимир Леванский, я, еще несколько доброхотов, обсуждают книгу молодого поэта, помогают сложить, выправить чисто профессиональные, ремесленные недочеты, рецензируют и пишут р е к о м е н д а ц и ю в издательство — а всего-то их и было в Москве что «Советский писатель», «Молодая Гвардия» и «Наш современник» — за подписями оного «высокого собрания», с печатью и штампом московской писательской организации. Так и случилось мне стать, возможно, первым в жизни рецензентом Евгения Бунимовича, Александра Еременко, Татьяны Щербины и уж не помню кого еще. Двигало Ольгой высокое гражданское чувство, недаром мы — еще в студии Сидорова — наизусть знали ее дерзкие строчки: «На красный свет, на соловьиный свист разбойничий, в лесу окоченелом летит моя душа, расставшись с телом»... и — «Холодно в Питере, холодно в свитере»... Нам всем — когда мы были молодыми — было холодно в этой стране, в этом бесчувственном неотзывчивом п о р я д к е, и теперь мы всей душой хотели помочь, посодействовать новым молодым, талантливым, пришедшим в этот ледяной предбанник русской литературы, о котором мы уже знали все. Так вот, хочу сказать, что в свою очередь и они — Сергей Гандлевский, Юрий Арабов, Евгений Бунимович, Таня Щербина, Оля Седакова, Илья Кутик, Саша Сопровский, Лев Рубинштейн — безотказно откликались на мои приглашения и приходили ко мне в студию — читать стихи, говорить с детьми о поэзии: «Кипарисовый Ларец» взращен на них, на их творчестве — так же, как и на русской не-советской и переводной западно-европейской поэзии, с которой знакомили моих детей мои друзья-переводчики: Алексей Зверев, Ян Пробштейн, В.В. Левик, Владимир Микушевич, Владимир Леонович, Слава Куприянов и другие. Когда я серьезно заболела — впервые это случилось в 1986 году — Виктор Санчук даже проводил с ними занятия, за что я ему, любимому «любимому поэту» моих студийцев, безмерно благодарна.
Всего «Журнала» вышло, кажется, четыре номера, сохранилось из них два — остальные «зачитали».
Каково же было мне приятно, представьте себе, через пятнадцать лет — будучи одним из соредакторов первого русского феминистского журнала «Преображение»— получить в него — и чуть-чуть подредактировать, так, по большей части знаки препинания, — отличнейший, умный, тонкий рассказ Инессы Паблос, под названием «Гений».
|
|
