Александра Козырева
Стихотворения
ПРОИЗВЕДЕНИЯ : Поэзия
УИМБЛДОН
1.
Альбионовы звуки толпятся во тьме гортани –
без стакана - почти никак, но на Уимблдоне
не известно, mon chere, ничего заране,
только плавится воздух в почти сексуальном стоне.
Публика, воплощенная благообразность, прикроет темя
сытой алчбы трибун – как во время оно.
Односложный выкрик арбитра, как Бога, «время!»
И не выиграть гейма, не угробив травы зеленой.
2.
Примеряйся теперь и к буржуйским будням,
но голодай опять, заглядывай в кратер свое могилы.
Начинай отвыкать от бесконечных сплетен и блуда.
Начинай прощание с тем, что находила милым.
Прости, наконец, и себе появление в мире
где всех-то рас, как сказала психиатресса из «Сербского» –
только кролики и тигрицы,
не придавай чрезмерно значения затоплению «Мир»а,
может, потом и тебе повезет с когтями родиться.
Может быть, даже выйдет и нечто лучшее на десерт,
или даже лучше – просто лучшее, ибо
из процентов, как говорят, пока только на восемьдесят
разрушили Будду талибы.
3.
11.09.2001
Когда самолет вонзается в небоскреб
с легкостью пальцев, определяющих вязкость сметаны,
разум берет time out, превращается просто в скарб,
и ты не в силах поделать что-либо с этим изъяном.
Из всех эмоций сильнейшей оказывается немота,
изумление с отчаянием отодвигая на третьи роли,
это не то что б кассета по пьянке не та,
это над небом Нью-Йорка и впрямь - дьявольские гастроли.
Липни к экрану, чтобы увидеть вновь,
как насекомо падают в бездну люди -
не бойся, в клубах адского взрыва неразличима кровь,
это для них - конец, а для тебя - всего лишь его прелюдия.
Станет ли нечто после осевшей пыли ясней,
так ли уж трудно будет этот сентябрьский день на задворки сознанья задвинуть?
Но если мне повезёт прожить ещё несколько тысяч дней,
я сделаю это - по одному за каждого, испепелённого в TWIN`ах.
4.
Вот и война в Ираке вошла в свою колею,
ее регулярно транслируют ночью в прямом эфире.
И я крокодиловы слезы у телеэкрана лью
вместе со всеми, толкующими о мире.
Старый феллах из берданки подбил «Апачи»
и с библейской - арабы сказали б, наверно, суфийскою - простотой
на похвалы сородичей мерно кивает: а как, мол, иначе,
и поправляет ремень на видавшем виды халате - узловатой рукой.
Перед тем, как отлететь в небеса,
души убитых – на миг встают на пуанты,
и Христос с Мохамедом, притворяясь, что под ногами – просто роса,
бредут, обнявшись, позади похоронной команды.
5.
Александру Еременко
Параллельный соратник из вороха пестрых миров,
заблудившийся вестник невыявленных исчислений,
обожатель Камчатки, Кармаля и длинных коров,
восхвалитель митоза и нескольких прочих явлений.
Так, наверно на палубе викинг, набравшийся вдрызг
смертоносным коктейлем свободы и рома, с таким же пропойцей в обнимку,
в фейерверке соленых младенчески радужных брызг,
различает «September eleven” с Бесланом вослед за Треблинкой.
***
...только ночью однажды поймешь:
эта жизнь - нескончаемый праздник...
И взрослеющей осени дрожь
вдруг сольется с твоею. И разве
этот мир суеты и тоски
не замешан на радости круто?
Боль прозренья ударит в виски,
и запомнится эта минута:
ночь, свинцовая тяжесть воды,
резкий ветер, и в саване дыма -
фонари и река, и мосты...
Облака, проходящие мимо.
***
Осипу Мандельштаму
О, одиночество, как хорошо с тобой
глядеть на небо, музыке внимая!
Москва за окнами, а не Тобол,
но тех страниц немеркнущая стая
плывет, плывет по желтым небесам
раздавленного духотой июля,
и кажется, не знаешь сам,
что отдал бы, чтобы легко вздохнули
деревья с обескровленной листвой
и город с обескровленной душою,
где ты живешь, как призрак, сам не свой,
спасаемый словесной ворожбою.
***
Так: выйти из тюрьмы небытия
и быть приговоренной к высшей мере.
Там - сонм без чисел, здесь (пока что) я,
хотя бы и не с бритвой в “Англетере”.
И словно бы в насмешку, затаясь,
на нас примерили аркан железный плоти.
Что, голубь, что, светлейший неба князь,
зачем тебе провал Буонаротти?
Иль груда мышц не может тешить взор?
Или надрыв душе твоей не близок?
Иль муки? Умирания позор?
Иди, слабак, ступай себе в Ассизи...
Там золотое небо Лоренцетти
и сумрачная нежность Чимабуэ.
И если бы за нас вступились дети,
Ты выбрал бы для нас судьбу иную.
***
Пойдем на семантическое поле -
каких-нибудь ромашек надерем.
Какая-никакая все же воля,
какой ни есть, пусть нищенский, но дом.
Гудит эпоха. Подтыкая полы,
осипший век бежит к своей черте,
из свертков сыплются наколки и наколы,
а лица судей дремлют в темноте -
им надоело век смотреть кино,
залив глаза кровавой мутной жижей,
они, быть может, cпятили давно -
их глаз от слез своих давно не вижу.
Раскатисто смеется Глеб Жеглов,
и я зову, не зная страха боле,
всех тех, кого отчаянье сожгло:
пойдем на семантическое поле.
***
Ах, насмотреться на скрипача,
на не уехавшего, живого,
душу разрубленную влача,
словно гусеница - неуемное тело... Слово
в горле плотью живой стоит:
жалко выпустить нежное в мир расколотый. Больно.
И, проходя земной цифири зенит,
хочется крикнуть в разверстое небо: довольно!
Нет, умолить, и приняв отпущенье грехов,
взмыть, как в свободу, в звенящую область эфира,
где не бывает тяжелых и страшных шагов,
и вообще ничего, кроме мира...
Ах, что наплачет некстати сестрице-душе
бедная скрипка в руках дорогого маэстро...
Да и наплакала. Да и довольно уже.
Ладно - ко времени. Жаль, что не к месту, не к месту.
***
И дорогие мальчики вернулись
по щиколотку в смерти и крови.
Что им теперь до опытов Бернулли -
с клеймом чужеязычным - шурави ?..
Театр гор - театр военных действий,
песчанный плен мне застилает взгляд.
Невзрослых глаз поруганное девство.
О, Господи, верни мне их назад -
из лютого шатра Шахеразады,
из тьмы сиреневой забвенья и руин,
из крючьев озверенья и надсады,
оттуда, из ущелий и равнин,
где их душа, на привязи, нагая,
кричит и плачет в дьявольском огне -
такую боль теперь превозмогая,
какая и не снилась мне.
***
памяти Надежды Чайковой
Ах, в чеченском селеньи Шали
не шали журналист, не шали...
(В Оренбург поезжай, где есть шали,
а не горечи крестной - печали).
Здесь в шакальей своей слепоте
разорвут тебя страшные, те,
ошалевшие в дикой резне
по второй смертоносной весне.
Ну а коли ты женщиной вышла,
не ступай по земле еле слышно,
завернувшись в чеченский платок -
здесь бессилен наш северный Бог.
Он от слез нынче, видно, ослеп,
и тебя мусульманкою в склеп,
спеленав простыней, запакуют,
вдруг - податливую такую...
Ну, а после, в пасхальной столице
над тобой - беззаконные птицы
пропоют без оттенка печали -
может, душу на царство венчая?..
***
О.Татариновой
О, магический круг над землею
в золотистом приделе зари -
белокрылой слепящей семьею ...
Кто ж тогда, как они, не цари?
Только птицы своих не хоронят
и не плачут над ними навзрыд,
как в тяжелой библейской короне
над поникшим собратом - Давид.
Только птицам неведома горечь
тех прощаний - как плеть по лицу,
словно вестницы светлых предгорий
безмятежными - краше Отцу...
А душа, как по пьянке, двоится
и не может никак угадать:
где она, а где белая птица,
***
Ю. К.
Прости сияние потерянной души,
что вырвалось негаданно на волю,
быть может, тем они и хороши,
двуногие на поднебесном поле,
что бабочкой на миг сверкнет она,
нечаянная пленница земного,
под сутолокой дней погребена,
забывшая магическое слово,
что ей, бедняге, верно не дано
пленить твой дух, кристальный и высокий...
Она, я знаю, улетит в окно,
а здесь оставит только эти строки.
***
Совпаденье сезона года с жизни сезоном
только ленивый поперек и вдоль не промерил.
По мне – хорошо бы теперь во Францию–поглазеть на Сезанна,
а не так, чтоб в отчаяньи плохо помнить – кобыла ты или сивый мерин.
Завороженно слух погрузив в круженье катренов,
в эпицентре, увы, безнадежно чумного мира,
в секондухе за доллар возьмешь пиджак «от Кардена»,
а с небес – безвозмездно – облако от «Шекспира».
***
Рустаму Хамдамову
С Филоновым Фонвизина смешав,
добавив мистики булгаковской по вкусу,
степного воздуха и многоцветья трав,
подводишь нас к всегдашнему искусу:
прозреть верховный, несказанный свет
в белейшей неподкупности бумаги -
в свирепом пекле - высохшей Москве -
ценой солдатика из олова отваги.
***
Проваливаясь в лунные пейзажи
на метростанциях “Кузнецкий”,”Ногина”,
с лицом отчасти вычерненным сажей
лечу над городом - в том не моя вина...
А там, над кратером растет оборка пены,
плывет закат, посеребрив залив -
нерукотворный, может быть, нетленный,
и пригорюнившись, сидит на камне Див.
Восходит замок из пустынных вод -
такой, что замер бы, чай, Навуходоносор,
а может быть, совсем наоборот,
ушел бы, cплюнув в гальку папиросу...
***
сыну
Доедем до Абрамцева, дружок,
пройдемся уворованной усадьбой,
пусть осени сиятельный ожог
слепит глаза – слепых речей не сдать бы
печальной смуте выморочных снов
под небом обезумевшей отчизны,
слагавшей гимны из убитых слов,
теперь слагающей улыбку в cheese, но
все так же в летаргическом плену
беспомощно и роково распятой,
все с мыслью – на кого б – вину,
и как посторониться от расплаты.
***
Вот этот пруд – и вроде бы не Дания,
и Гамлет смылся – врет, что на гастроли –
и клены в королевских одеяниях –
деревья лучше нас играют роли.
Ты помнишь – в третьем акте - облака,
быть может, наскитавшись по столетьям,
они устали – и времен рука
швырнула их дождями в воды эти.
И почему-то мнится иногда,
что там – Офелия, и чуточку обидно,
что мутная зеленая вода
такая мутная, что и лица не видно.
РИСУНОК
Когда из сердца выплывут объемы
и задрожат на кончике пера
и мы, тоской межзвездною влекомы,
себе напомним: кажется, пора.
О, поскорее, абрис и зиянье
там, где не свет, и свет, где нету тьмы!
Есть белый цвет, но есть еще сиянье -
оттуда ли приходим мы?..
О, свет и тень! Какой порукой кровной
один с другой навек соединен?
И в этой бесприютности огромной
что звезды: обещанье рая? Сон?
И что есть тьма? Не верное ли благо
нам, не привыкшим к яркости луча?
Она добра, иначе как бы плакать,
по видимости только хохоча…
ПАМЯТНИК
Михаилу Шемякину
К прижизненной маске Петра
достроить манжеты и пряжки.
И дождика (лучше с утра).
И скрюченных пальцев костяшки.
И в лысину бьющий озноб -
тщета петербургского лета.
Смешным потрясеньем основ
печальное сердце задето.
Ну что же с того, что сидит -
в отечестве - эко ли диво?
Имперского стяга пиит,
и в скорби земной - горделивый.
А вкруг - все шуты да шишиги,
да слуги-бояре отца.
И катится, словно по книге,
тяжелая капля с лица
***
Н.С.
Что остается в итоге, в прошествии дней -
пепел симпатий, нагая печаль разрыва...
Но только теперь, на самом, казалось бы, дне
того, что зовется жизнью - нарыва
благих ожиданий, сумеречности, обид,
я чувствую, в сбивчивой благодарности небу,
сердце - беспомощный раскаленный болид...
В этой стране с клоунской маской НЭПа,
я стою у черты, отделяющей море снов
от веселого моря, единственного благого,
того, где люди, увидевшись снова,
не узнают один другого.
***
Готовься к смерти. Выстирай носки.
Полей цветы, чтоб сразу не завяли.
Прочисть молитвой темные мозги,
ведь там припомнишь ты ее едва ли...
А коль и вспомнишь, то к чему она,
бесплотным ртом творимая в приделе
Отца Небесного? К нему вознесена,
не в небе, на земле она при деле...
Простись с ребенком. Почини очки.
Хлебни (немного) вздорожавшей водки.
Задумайся. Потом на миг очнись -
и затяни тугой петлей колготки.
***
Словно мертвым друзьям, отлетевшим в чертоги Твои,
я должна отчитаться за годы смятенья и боли,
словно на сердце нынче идут огневые бои,
словно мертвый журавль все никак не застынет над полем.
Словно в сад по ступеням, свечу прикрывая рукой,
я, спускаясь, нечаянно трону струну половицы...
Как бесстрастно качается маятник мэтра Фуко,
не давая планете ни на волос остановиться...
Может, в том и разгадка, что даже ни на волосок.
Утекай, словно жизнь, скорлупою ореха в апреле.
Говори только с сердцем. Оставь напоследок висок.
Может статься, что мы существуем на деле.
|
