|
|
Дмитрий Морозов
Рассказы
ПРОИЗВЕДЕНИЯ : Проза
ПТИЦЫ
Не было денег.
Утро – сырое, туманное; и пахло дымом. Утро – из окна. Голод. Вода из-под крана, топить лёд, пить, умываться. Утро – матовое. Спокойное.
Капли воды – подтёками – штрих-код. Стекло - словно шрамировано. И шрамы перетекают из одного в другой.
Я счастлив. Это совсем другой город. Стоит только войти в гостиничный номер, падает карниз. В коридоре начинает лаять собака с больными глазами. Вчера была луна. Луна – провокация. Тяжело держаться, чтоб не пойти по крышам.
Вчера было сильнее накурено. В облаках – тенью мерещился силуэт собора.
Сегодня батарея греет слабее. Ни о чём не хочется разговаривать с тенями. Не хочется больше отдавать себя по частям ей, снова ей, ему, ещё одному и прочим… Не хочется больше получать себя обратно с процентами.
Не было денег. Вчера. И сегодня нет. Свобода, чёрт возьми. Если долго ходить по этому городу, а потом долго смотреть в окно из номера, можно разглядеть чёрно-белых людей в цвете. А потом необходимо закрыть глаза, потому что только так увидишь, как весь город собирается на центральной прощади. Эти люди набрасывают серые плащи поверх цветных юбок, рубашек… Эти люди стряхивают золотые кольца, рвут золотые цепочки, которые падают на каменную мостовую и чернеют, словно превращаются в пепел. Эти люди делают глубокий вдох и взлетают, оставляя городу тени. Те, что слабее, кружатся под фонарями, бьются в окна. Их хочется кормить с руки.
Тени их устают метаться, замирают, а потом вырастают из земли в образе серых собак. Сначала они молча смотрят вверх, потом отряхиваются и -… Вот они – белые псы в небе. Их лай, словно крики, словно череда ударов в голову. Они улетают всё дальше и дальше. А люди рассаживаются по крышам – слушать тишину. Может быть, выглядывать себе жертву. Ведь они – ночные птицы.
В коридоре собака с больными глазами.
Я счастлив?
Утро. Я выхожу и сажусь на трамвайную остановку. Уже не холодно. И никого нет вокруг. И трамваев, если быть честным с собой, нет в этом городе.
Такое ощущение, что вчера никто не вернулся. Ни люди, ни их тени…
Если так тихо будет и дальше, я всерьёз подумаю о самоубийстве.
ДАЙТЕ ПСУ МОЕМУ КРЫЛЬЯ
Дайте псу моему крылья – слишком часто он стал выть на тучи. Стал вставать лапами на подоконник, сворачиваться калачиком у батареи… А я бессилен – за мной поводок и ошейник. Я типичен и склочен: даю по морде, если слишком громко он плачет в небо.
Дайте ключи от моей квартиры вору, что скребётся под дверью, царапает стены подъезда. И едва ли не метит мою территорию. Может, ему эти ключи – важнее? Только я тут – никаким боком: за мной – 02 – и громкий голос. И пистолет на полке – а вдруг вор прорвётся? Пугачом буду воспитывать его и прочих.
Мои друзья закрывают глаза, засыпают, пока я сижу за бутылкой и считаю деньги – думаю, что подарить каждому. А ведь раньше своими руками мастерил для всякого разное… Дайте им праздник, ибо я – не властен. За мной разговоры о важном, проблем решения. Моим друзьям другое важнее.
А ещё – найдите её – ту, что зову Гердой. Выдайте ей глубокое ножевое. Герда считает, ей важно любить. Но по мне – важнее иное: научить её вовсе не чувствовать боли.
И сегодня, словно в замедленной съёмке, рукавом смахиваю стакан чаю на пол. – блестяще разлетается крошевом - собрать бы, но внимание привлекают капли – сотни лиц человечков. И каждый смотрит внимательно так, просит чего-то. Без минуты рыдает. Я собираю их ладонями в одну лужу, смешиваю, режу пальцы о стёкла… Человечки корчатся, обещают проникнуть в голову – и уйти изо рта пеною. Замираю, умываю руки осколками.
Дайте же кто-нибудь им, чёрт возьми, всё, что они потребуют.
ПИТЕР
Только один день за весь месяц выдался пасмурным, только один час за последние сутки удалось побыть одному совсем. Эта чудная погода – здесь – мешает своей необычностью думать о хмуром; и от нечего делать ты даёшь на себя посмотреть зеркалу, от нечего делать выходишь на улицу росу впитывать ботинками рваными. Всего лишь одного года достаточно, чтоб в голове расставить необходимые точки, прочертить необходимые линии. Время – как реанимационное отделение больницы захолустного города. Время – как битком набитый троллейбус, где не знаешь, какой именно суке уступить место.
Человек, который хочет быть скучным, промочил ноги, не принял горячего душа – корчит из себя фаталиста. Смотрится в зеркало от нечего делать, ничего не находит там нового.
Но только одна трещина на потолке ему не даёт покоя, всего лишь одного неба достаточно, чтобы промокли травы в радиусе пяти километров от места, где он впервые подумал о чудной погоде над уровнем моря. Утро, и времени много: можно курить и мокнуть. Всё, посеянное по чужим и своим огородам, после дождя – расцветает.
В РАЙ!
А у меня сегодня не болит голова, я сегодня себя не чувствую побитой собакой. – растерзанной – которую пнули все, которую стерилизовали щенком, у которой купировали хвост, уши – и сразу псину выбросили. Не таков я сегодня.
Расцарапанная побелка стены перед входной дверью – это следы мыслей и сомнений – а вот и не будет уже больше ничего подобного. Давно ничего такого нет!
Так, я чёток. Преступно чёток и рассчётлив. Умыт, побрит, причёсан - хоть в музей восковых кукол ставить.
У меня сегодня всё превосходно – стаканы не будут биться. Веришь? – я даже никому не позвоню и не скажу ничего такого. Страшного. Чего-нибудь – всем ненавистного.
Скажешь – больной?
Да я никогда, никогда был таким здоровым, как сейчас. Никогда не был другом, никогда не был глупым - родился уже со щетиной, первым делом убил мать, отца, задушил сестру – кошку, правда, пожалел – но та потом сама издохла от голода. Потом я разбил окна и открыл газ – восхищался Тщетностью, познавал её. Третьим делом – я начал писать стихи – чтоб признали невменяемым.
Потом? Потом я вызвал такси и поехал на вокзал. По дороге поспорил с водителем на деньги. Проспорил, денег не отдал, но посмотрел на эту тварь в кепке так нежно, так сложно, что та поперхнулась.
Дальше? Крутился по вокзалу, требовал фотографировать меня на путях, кричал, что всех люблю – а самую страшную и противную женщину со смехом спихнул под поезд. Но она не была против – у неё был рак в предпоследней стадии.
Всё мне сходило с рук, пока мои глаза не провалились, - тогда мне впервые стало страшно. «Умер! Умер!» – стучало в голове.
Оказалось, выжил.
Работа у меня теперь такая – не давать тебе солнца и жизни. Думаешь, в аду нет политтехнологий? – видишь, какие козни я тут построил – и кем меня выбрали? Знаешь, почему ты опоздал?
Вчера у меня было забавное настроение – и этих – по которым плачут абсолютно все круги ада… Этих…
Я простил их.
В рай, сволочей!
НЕДЕЛЯ
А снег всё не шёл и не шёл. Ни дождя, ни снега, и небо было совсем чужим, безразличным, навевало тоску и совсем не мешало холоду проникать в квартиру и морозить ноги. А снег всё не шёл – долго. Долго не было никакой радости. Отпуск. Осень. Ноябрь. И собака незнакомой породы зарывается носом в листья, а хозяйка её улыбается, глядя в пространство – далеко-далеко – беззубым ртом.
Первый день был очень ветреным. Голубей кидало из стороны в сторону, кошки в подвалах жалобно хрипели, и беззубая старуха, наверное, сидела дома с огромной чашкой чаю и разговаривала, неприятно причмокивая губами, со своей собакой незнакомой породы. А кошки продолжали хрипеть, боясь ветра, гуляющего по подвалу; по небу метались голуби и прочие глупые птицы, а снег всё не шёл и не шёл…
Дивный вид из окна, хотелось убежать в метро и провожать взглядом поезда, ходить от края до края платформы, заглядывать в глаза машинистам, чтобы потом устать и долго-долго сидеть на лавке с книгой, перелистывая страницу за страницей, страницу за страницей под грохот колёс и шарканье сотен ног. Вот бы сейчас на чёртово колесо! И смеяться, смеяться, как смеются сумасшедшие, до кошачьего хрипа, чтобы утром стонать от боли в глотке, как стонал ветер в подвалах.
Новый день был очень спокойным. Собака незнакомой породы на прогулке так же зарывалась носом в листву. А беззубая старуха не улыбалась, но её волосы были растрёпаны и, если бы ветер снова спустился на землю, если бы я умел рисовать, я бы написал эту старуху на обоях в своей комнате. Как всегда, слишком много «если». Не было грустно, не было весело. Под окнами гуляла бездомная инфернальная девочка со злыми глазами и сальными косами. В рваной юбке и кофте, которая наверняка несколько лет назад была какого-нибудь очень яркого цвета. Рядом с девочкой семенил её брат с чертами слабоумия на лице. Эту пару я вижу примерно пять раз в месяц, провожаю её глазами – и не более. Кошки медленно выползали из подвала и утирали лапами морды, хитро косясь на солнце, как будто не было вчера никакого ветра, будто голубей не швыряло из стороны в сторону по всему небу, будто деревья не стонали, теряя последние листья. День был такой спокойный, что казалось, ничего этого действительно не было. До вечера надо сходить в магазин. До вечера надо привести себя в порядок. До вечера надо позвонить кому-нибудь, чтобы этот кто-то объяснил простыми словами что-нибудь сложное. Как всегда, слишком много неопределённости. А снега всё нет и нет.
Третьего дня, словно вообще не было. Лень было раздвигать шторы и смотреть в окно. И радио не включал, и не читал газет, и воздух вокруг меня был каким-то влажным и липким. Слышно было, как соседка сверху лупит своего сына, и птицы садятся на карниз. Впрочем, с закрытыми шторами мерещилось, будто это не коготки, а градины стучатся. Холодные комки льда, чем-то напоминающие снег.
Ночью я всё же высунулся в окно: луна, бывшая неделю назад обкусанной, раздулась до непонятных размеров, словно угрожая упасть на землю – орлом или решкой. Меня бы вполне устроило ребро, но луна на самом деле не хотела падать, только угрожала, пока я смотрел на неё. И после – тоже, нагло просвечивая сквозь штору.
В четвёртый день снова пошёл в метро. И снова ходил по платформе, а затем несколько часов перелистывал и перелистывал страницы. По пути домой встретил беззубую старуху и её собаку незнакомой породы. Поздоровался, получил взамен внимательный взгляд собаки – тревожный, изучающий, удивлённый, голодный, впрочем, тоже. А старуха пялилась и пялилась в небо, словно читала там завтрашнюю газету или лепила мысленно из облаков одной ей понятные фигурки.
Дома я сел с огромной чашкой чаю и долго-долго набирал различные телефонные номера. Когда будет снег, не знал никто.
В пятый день наблюдал, как листья сметают в кучи, не обращая внимания на ветер, который всё возвращал на круги своя. Солнце, казалось, вращается вокруг своей оси, словно колёса машин, едущих по двору, – медленно-медленно.
- Отпуск кончается, - подумалось неожиданно и неприятно.
- Чёрт с ним, - откликнулось что-то глубоко в голове.
«Чёрт с ним», - прошептали губы. И весело так стало, смешно до боли, что застучала по трубам соседка сверху, отправившая сына в школу рано утром и не успевшая его ни за что наказать. Потом я откинул с твоей головы подушку и час, а может и больше, смотрел на тебя лежащую на кровати. Наверное, разговаривал с тобой. О чём – не вспомню уже. И ты меня, как всегда, не видела: ты спишь на этой фотографии.
В шестой день пошёл дождь. Вспомнилось, как кто-то объяснил мне простыми словами, что снега пока не будет, что осень в этом году тёплая, что нельзя забивать свою голову лишним. Вспомнилось – и впервые за много недель стало страшно. За беззубую старуху – я понял, почему она каждый раз смотрит в небо. Я понял, почему инфернальная девочка всё чаще и чаще поколачивает брата. Понял – они ждут того же, что и я.
В седьмой день снег выпал. И было настолько холодно, что ноги отказывались ходить по квартире, а кошки перестали высовываться из подвала – и теперь до оттепели я не увижу, как они утирают морды лапами, хитро щурясь на солнце. Сначала я долго смотрел на твою спящую фотографию, а потом, прижавшись лбом к оконному стеклу, на нечто, срывающееся с неба огромными хлопьями. Птицы метались, хлопали крыльями, точно поздравляли друг друга. Солнце, как единственный пассажир чёртового колеса, медленно шло по небу – от края до края. Соседка сверху читала во весь голос чьи-то стихи, а её сын радовался доброму и пьяному состоянию матери. Беззубая старуха уже не улыбалась. И тогда я подумал, что завтра снега непременно будет ещё больше, а собака незнакомой породы лишится возможности закапываться носом в листву и, если не издохнет, то наверняка заболеет.
А я буду счастлив.
|
|
