|
|
Ольга Ивановна Татаринова
Non-fiction: «Кипарисовый Ларец», #7. АВМ
О НАС : История мастерской
Время от времени я прерываю эти записи, выключаю компьютер и занимаюсь другими делами — например, выхожу прогуляться с собакой. Вот и сейчас: вернулась со двора в ужасно подавленном состоянии: у меня украли каштан, тот, что я посадила осенью на месте снесенного ураганом дерева... А я так надеялась успеть увидеть, как он подрастает. Прохожий, видимо, сосед, поравнявшись со мной, горестно разглядывавшей разрытое место, на котором взошел было мой молоденький пригожий красавец, замедлил шаг и неожиданно произнес:
— Вот смотрю на вас и думаю: как вы похожи на Цветаеву. Знаете, кто это такая? Великая женщина, так что не обижайтесь. А я вот знал Раневскую, мы были соседи. На нее вы тоже похожи. Так я говорю ей: «Фаина Георгиевна, отчего вы последнее время совсем не снимаетесь? Мы ведь все вас так любим.» А она: «Посмотрите на мое окно. Видите, оно завалено горой папок? Это сценарии. Так в них же сниматься, что в унитазе плавать батерфляем...»
И пошел себе дальше. Утешения, разумеется, никакого. Только еще горше стало.
— Ну что ты расстраиваешься, — сказала мама, когда я вернулась домой. — Ну, он вырастет там, куда они его пересадили. Все равно же он будет.
Сим и блаженны верующие.
Но вот однажды во Дворце, в конце девяносто пятого, или уже весной 1996-го, курю в перерыве на лестничной площадке, и вдруг вижу знакомые движения, с какими поднимается по лестнице, на которой довольно темно, некто очень-очень свой, родной...
— Саша! — неуверенным, но готовым к радости голосом окликаю я.
— Ольга Иванна! — поворачивается ко мне странно повзрослевший, возмужавший и раздавшийся в торсе Москаленко. — Вот уж не думал вас тут встретить. Так, шел мимо, дай, думаю, зайду, просто из какого-то ностальгического чувства... А вы по-прежнему здесь, и по-прежнему в пятницу, и по-прежнему в шесть?
— Да, Саша, да. Только люди, конечно, совершенно другие... Другие дети, новые, совсем новые, Саша... И комната другая — очень маленькая, тесная, в дождь протекает. Может, зайдете?
— Конечно! — мгновенно воодушевился Москаленко, и в глазу у него метнулся зеленый огонек вдохновения.
Он тоже теперь писал совершенно другие стихи. Очень оригинальные, мгновенно узнаваемые по почерку, игровые: концептуальные. Только это был не концепт, взятый с улицы, у вульгарного социума, который так немилосердно распространился в потоке соцарта, а сориентированный на научно-техническую терминологию, на тот совершенно не выраженный в нашем искусстве социум, который Александр Москаленко и представлял в поэзии: на научно-техническую высоколобую интеллигенцию. И он ей импонировал. Его образность — символика и метафоричность — требовала быстрого взятия в уме двойного, а то и тройного интеграла в логике высказывания, но за этой игрой таилась высокая, ранимая, философичная лирика, несколько меланхоличная — при всем веселии духа самой игры. Филологами его стиль воспринимался поначалу в штыки. Лучше других его понял, разумеется, Александр Еременко, у которого в стихах уже были намеки на подобный концепт, но поскольку Александр Еременко, старший и более универсальный поэт, «клеймил»— в семидесятые-восьмидесятые годы — в первую очередь социально-политическое устройство страны, являясь, по мнению многих, Некрасовым нашего времени, он не пошел по пути слишком большого сужения своей аудитории, оставаясь общепонятным, разящим, народным. Саша же Москаленко не побоялся узости круга способных понять его тексты лиц, а в результате оказался понятен большому социальному слою (но разумеется, не литературным генералам, по-прежнему заправляющим уже полностью эфемерными делами, изданиями на бюджетный счет, так называемыми толстыми журналами, которых никто не читает, кроме более или менее имущих парвеню, стульями ЦДЛа и т.д.):
Я
продолженье завтрашнего дня,
которое сквозь прошлое проходит
от человека — к рыбе — к немотоде —
листу — молекуле — протону — пустоте,
рождающей больное время.
Сте-
нокардия молодой Вселенной — я.
Я — продолженье завтрашнего дня —
нанизан на струну тугую,
как
нередкий жук в коллекции коллекций.
Я — медленно вращающийся мрак,
подверженный влиянию конвекций,
конвенций о ненападеньи на
себе подобных странников из бездны
в иную бездну.
Хрупкая струна
не оборвется никогда.
Исчезнуть —
нельзя.
Воскреснуть — не дано.
Стена.
Кардия на неведомой латыни
шифрует имена,
и письмена,
и прочие фальшивые святыни.
(Александр Москаленко, из книги стихов «Вектор слова», М. из-во MILLENIUM, 2000 г.)
Саша к тому времени выпустил уже две книжки стихов (к настоящему моменту он написал еще на три книги: «Тонкий срез бытия», изд-во АВМ, 1997, «Вектор слова», MILLENIUM-2000 и «Аллюзии любви», 2002), у Ивана Макарова была книга и масса публикаций в периодике, у Игоря Болычева было две книги, несчетное количество переводов, Иван Волков, Лиза, Щербина, Саша Козырева проучаствовали в нескольких коллективных сборниках, Николай Ребер готовил книгу — словом, слово студия уже как-то не описывало сложившуюся ситуацию. Это была уже настоящая литературная фабрика: литературная мастерская. Где начинающие поэты, школьники и студенты, получали квалифицированные советы не только с моей стороны — «А кто вы такая, чтобы я вам верил, что по-русски, а что не по-русски?» — но и от состоявшихся мастеров слова, чьи стихи им, конечно же, не могли не нравиться, потому что все это были талантливейшие поэты, и поэтически одаренные люди, даже и очень молодые, школьники, это чувствовали сразу, даже если и не вполне понимали глубину внутреннего содержания, экспириенса — опыта чувств и мыслей ставших уже взрослыми первых моих учеников.
Я же с возвращением Саши Москаленко в студию вдруг ощутила такую защищенность, какую, вероятно, ощущают счастливые женщины при удачном замужестве: плохо себя чувствуя, я могла спокойно остаться дома, зная, что с Сашей они обойдутся и без меня, да и на самой студии в значительной степени спало психологическое напряжение, в котором я пребывала там постоянно, собирая все свои внутренние силы, чтобы должным и строжайшим образом, по гамбургскому счету, объяснить суть дела, и при этом передать импульс энергии, воли, веры в возможность достижения этого гамбургского счета; и тут выяснилось, что Саша Москаленко в нужный момент подхватит, поддержит, сделает сам несколько точных замечаний в том же ключе — выяснилось, что он все это время не сидел сложа руки, а работал над собой, его внутреннее развитие продолжалось, и это была школа «Кипарисового Ларца», наша культурно-эстетическая линия, если необходимо как-то это обозначить, хотя любое определение будет неточным, недостаточным: в «Ларце» находили друг друга очень разные по почерку и стилю люди, и то общее, что их притягивало друг к другу, как-то ускользает (по крайней мере вот у меня сейчас) от отчетливой формулировки, но эта родственность несомненно чувствуется и со стороны — «Кипарисовый Ларец» никогда не вписывался в литературный поток, в господствующую тенденцию — и изнутри: каждый осевший в «Ларце» на годы ощущает это духовное родство как некое единобожие, что ли. Словом, Саше Москаленко можно было передать студию и вздохнуть свободно, посещая ее только в хорошую погоду и в приподнятом расположении духа... Это то, о чем я давно уже мечтала, с тех пор, как меня начали одолевать самые разнообразные хвори. Но увы, это было невозможно: Москаленко, в отличие от многих «технарей», не на шутку вцепившихся в перо, и от меня в том числе, не бросил своей инженерной работы, а и там достиг значительных карьерных степеней, что теперь не позволяло ему так уж полно распоряжаться собой, как мне бы того хотелось. И возможно, Сашин путь, Сашин выбор куда более продуктивен, чем путь пропивающей не только восьмичасовые уздечки, но и куда более пролонгированные интервалы короткой человеческой жизни богемы или путь так называемых профессиональных литераторов, поставленных в зависимость от заработка на куда менее выгодных и куда более трудоемких условиях. Ведь был же Готфрид Бенн до последних дней жизни практикующим врачом — что не помешало ему стать одним из величайших поэтов ХХ столетия. А когда думаешь о будущем, о том, как организовать свою жизнь в совершенно новых российских условиях тем, кто сейчас только еще берет в руки перо, выбор Саши Москаленко представляется куда более продуктивным и благородным (уж простите мне это слово, новые поколения тележурналистов и мечтающих любой ценой оказаться на их экранах), чем выбор бульварных писак, благоговеющих перед предпочтениями толпы и кичащихся способностью стать с нею вровень: снискать ее одобрение: быть покупаемыми.
Между тем в студии, как на дрожжах, подошли еще два очаровательных самобытных автора: Сергей Кромин, автомобильный конструктор двадцати трех лет, и Александр Кротков, выпускник инженерно-физического института. С обоими было по-разному трудно, но оба в конце концов принесли столько прекрасных текстов, столько радости узнавания близких по внутренней сути душ, тоскующих одной тоской под одними и теми же знаменами духа — а ведь это прилив сил для каждого из нас, ощущение причастности к одной рати небесной, в неизбывном земном одиночестве: когда один поэт нравится другому поэту: и звезда с звездою говорит.
Саша Кротков, всегда бывший отличником, привыкший, очевидно, ощущать себя определенным, связанным с этим обстоятельством, образом в жизни, поначалу был что ли шокирован буйной критикой, которую снискал при первом обнародовании в «Кипарисовом Ларце» своих опусов. Он занимался до того в литературной студии МИФИ, и мы, естественно, не знаем, что там происходило, кто там был и что говорил, и на каком он там был счету, но только я обрушила на него все свои претензии и требования срочно принимать меры к литературному и вообще художественному, эстетическому развитию именно потому, что сразу оценила его потенциальные возможности и уже знала на своем эмфэтэишном опыте, сколь однобоко развиваются с самого детства, со спецшкол выбравшие математический уклон дети. Мне самой, когда я после школы сдавала экзамены в технический вуз, математик заявил, что он, видите ли, убежден, что человек, написавший на «пять» сочинение, не может знать на «пять» математику, посему и гонял меня дополнительными задачками два с половиной часа, пока не сдался. Саша же Кротков, не подозревая, видимо, за мной всего моего жизненного опыта по преодолению той же самой однобокости, какую я сразу всею свой душой бывшей провинциальной девочки, с детства сориентированной на математику, на технику, узнала в его случае, принял меня что называется в штыки, обижался, не приходил на занятия, потом приходил снова, язвил, грубил даже, я ужасно переживала каждую нашу стычку, и так мы с ним добрались до его лучших стихов, до современного поэта Александра Кроткова, которого отличает тонкий амбивалентный стиль — глубокая элегическая интонация насыщена неожиданной изменчивостью стилевых заданий, от мягких юмористических тонов до терпкой иронии, сарказма, трагической сардоники. Свойственна его стихам и чисто интеллектуальная игра смыслов, намеков, аллюзий. Но, выражаясь языком его alma mater, интегральная сумма его приемов совсем даже не игрова в своем целеполагающем, телеологическом аспекте, и этим он коренным образом выпадает из «общестроевой» постмодернистской установки: его творчество проникнуто горячим, страстным пафосом духовных исканий, философского еретичества, гражданской горечи. Это серьезный трагический поэт, прибегающий к «облегченной» форме, по «моде времени», что и обыграно с полным сознанием сути дела в его стихах, вся эта шутовская дисгармония между временем и Духом:
Порою в сумерках я вижу желтый свет,
Фонарный свет перед подъездом театра —
Галлюцинация, неоспоримый бред,
И тошнота, испытанная Сартром.
Он желт не скудной буржуазной желтизной,
Не как твой плющ, твой желудь, твой «Икарус»,
Но как стремительный, почти уже земной
Метеорит, входящий в нижний ярус.
Он желт. Ему сродни жестокие слова,
К ним медленно, но верно привыкаешь.
Лежи и сожалей, он желт, как грива льва —
Лев царь зверей и людям не товарищ.
Ночной порой я вижу в плоскости круги.
Бывает так: в часы дежурства, бденья
Глядишь в паркет, но не поймешь ни зги,
На рыжий лак накидываясь тенью.
Бывает: апельсиновая мышь,
Оранжевые змейки, водопады,
И вдруг — прыжок, и вдруг — уже летишь
И осязаешь ток иной прохлады.
Поток событий не остановить,
Не переспорить мелочного Сфинкса.
Кошачье тело, развивая прыть,
Нырнет в песок, разгадки не случится.
Но можно отогнать от дома ложь
Бряцанием классических созвучий.
Мы здесь живем и нас не проведешь
Мякиной неоформленной, ползучей.
Отныне нам не страшен календарь,
Круг горизонта, привкус купороса.
На перекрестке выхлопная гарь
Желтеет, провоцируя вопросы:
Кто виноват, что сцена за спиной?
Что делать, если мне навек шестнадцать?
С чего начать нам разговор ночной?
Кем быть, зачем иметь, на что меняться?
Всю ночь в окне мигает и желтит
Дежурный светофор или реклама.
Не желтый цвет, а жгуче-жаркий стыд.
Печальный светлячок на куче хлама.
И века прошлого английская печать
Моим глазам живописует мило
Ту биржу в Лондоне, где можно поменять
На скользкий брус заточенное мыло.
Безусловно, чтобы вникнуть в горький смысл этих стихов, нужно пережить сначала и «тошноту, испытанную Сартром», и Блока с его тем же самым отвращением к желтым окнам соседней «фабрики», и — в детстве — глубокое сострадание к героям Диккенса и возмущение по-гайдаровски безжалостным миром отношений, вскрытым британским гением почти уже двести лет назад, чтобы сопоставить, как это делает поэт, уже, казалось бы, отработанные искусством смыслы с безумными падениями сегодняшнего дня под пол этих же самых смыслов и всю лирическую, гражданскую, философскую тоску от понимания глубокой атавистичности происходящего. «Понимают ли Гамлета? — как говорил Ницше, — Не сомнения, а несомненность — вот что убивает».
Сейчас Кротков оканчивает Московский институт журналистики и литературного мастерства, семинар Владимира Микушевича, но жизнь и ему не дает ни роздыха, ни вздоха, единственно на что я рассчитываю в его случае, так это на его мощный творческий заряд и на сильный характер.
Другое же чудо того года, Сергей Кромин — пришел со стихами в духе раннего Маяковского, причем, в отличие от бесчисленного множества подобных случаев, когда начинающие «слизывают» поэтику, интонацию полюбившегося поэта, чаще всего самым поверхностным образом, на голову проигрывая при этом по всем статям, то, что прочел в первый же раз Кромин, можно было действительно принять за Маяковского, не знай мы его вдоль и поперек. А это и значило, что мы имеем дело со сравнимым дарованием. Но литературно не развитым. Поиск своего почерка пошел по неожиданной для меня линии зауми, опирающейся на уникальное чувство языка То, что Кромин, под авторским девизом СКРы, создал за последующие два-три года, было чудо как пронзительно, талантливо, если не сказать гениально, чтобы не раздражать боящихся этого слова, стертого от неправомочного употребления. Позже весь этот цикл самобытных, ни на что из окружающего потока не похожих поэм составит его первую книгу «ЗАРЯЗАНЬ», о которой Ольга Колоколова напишет замечательную статью «Языковое воздухоплавание Сергея Кромина», не преминув заметить и то, что «Тем не менее, книга, которую вы держите в руках, вряд ли будет пользоваться спросом у массового читателя. Такую реакцию на свои произведения всегда имеют авторы серьезной глубокой литературы, той, которая рассчитана на более широкий диапазон времени, чем короткий срок внимания заурядного человека. Натуры менее суетные и оттого уже достаточно вдумчивые, знакомясь с поэмами Сергея Кромина, смогут представить себе развитие родного языка не как ученые-филологи на уровне этапов палатализации, а через некий неповторимый авторский синтез звукообразов и этимологически точного корнесловия».
Пока же, в 1996-1997 году, Александр Москаленко умудрился создать наш второй коллективный сборник — после «Семнадцатого эха» 1990 года издания. Этот сборник мы назвали «Кипарисовый Ларец-3», имея в виду, разумеется, что «Кипарисовый Ларец-1» — это как-никак книга Иннокентия Анненского. Не знаю, как Саше это удалось, при всей его занятости на работе и недюжинной творческой активности, не в пример многим куда более свободным молодым людям, но мы получили 300 экземпляров книги, на титуле которой стояло: Москва Издательство АВМ 1997. Конечно, мы сразу поняли, что АВМ — это Александр Владимирович Москаленко, и радость была неописуемая. Это был самый большой подарок нашей студии за всю историю ее существования. Положенное количество экземпляров мы сдали в Книжную палату, так что она разошлась по наиважнейшим библиотечным адресам, остальное раздарили и отнесли в частные книжные магазины, где она разошлась весьма споро, при всеобщей якобы потере интереса к современной поэзии. Эта мнимая потеря интереса — особая тема, я не хочу здесь на нее отвлекаться. В этой книге было 19 авторов, включая одиннадцатилетнюю Олю Крылову, стихотворением которой мы завершили книгу. Среди них хочу выделить тот, как принято называть, костяк, который уже и стал, собственно говоря, литературной мастерской «Кипарисовый Ларец»: Александр Кротков, Игорь Болычев, Александра Козырева, Олег Чернопятов, Илья Оганджанов, Александр Москаленко, Михаил Щербина, Сергей Кромин, Иван Макаров, Ян Соловьев, Илья Костянов — и я тоже включила в этот сборник свои стихи в знак того, что воспринимаю их, моих выросших студийцев, как мастеров слова, с которыми считаю для себя лестным находиться под одной обложкой.
Следующую зиму мы уже дружно работали над новой коллективной книгой, на этот раз переводной: «Американские поэты в Москве», Москва, Издательство АВМ, 1998.
История этой книжки такова: поэт Вадим Месяц, проживавший в США и занимавшийся культурными связями между Россией и Америкой, организовал русско-американский поэтический фестиваль — в Москву приехала группа американских поэтов, причем входящие в эту группу издатель Эдвард Фостер и поэт Джон Хай имели в виду собрать материалы для антологии современной русской поэзии с тем, чтобы впоследствии перевести ее на английский и издать в Штатах. Естественно, обстановка была приподнятая, и нам с Ольгой Бараш тоже захотелось сделать приятное американцам. Мы застенчиво спросили АВМ (хотя все прекрасно понимали, что он же делает эти книжки еще и на свои средства!):
— А если мы тоже соберем их стихи и переведем, можно будет сделать такую же книжечку, как «Кипарисовый Ларец-3»?
— No problem, — ответил Саша, и мы со скромным удовлетворением, что не ударили в грязь лицом перед широким жестом американцев, попросили их отдать нам их тексты, которые читались на фестивале, и разрешить опубликовать на русском — правда, безгонорарно. Когда я дома посмотрела в спокойной обстановке, что же мы получили, оказалось не густо. Америка вообще, в отличие от России, не очень-то поэтическая страна, а современная американская поэзия выглядит совсем уж диковато на русский глаз — настолько она отличается от наших представлений о поэзии. Незадолго до этого (в 1996 году) тот же Вадим Месяц осуществил классно оформленное издание (на американские деньги) «Современная американская поэзия в русских переводах», объемом в 18,5 авторских листов, где прилично, с точки зрения русского языка и осмысленности переводимого, выглядели только его собственные переводы и Джон Хай в переводе Нины Искренко. Остальное, под шикарной обложкой, вызывало мало сказать недоумение — просто-таки взывало к гневу Господнему: и так русский язык поставлен под удар рекламы, коммерческой литературы, бесконтрольных графоманских изданий «за свой счет», многочисленных сторонников его «упрощения» в среде малограмотных парламентариев-двоечников, сведен во дворах и на улице к пяти матерным выражениям — а тут еще и «американская поэзия в русских переводах»... Просто диверсия какая-то против великого и могучего, дискредитация его способности выражать смыслы — высшей цели каждого языка. И мы с Ольгой решили сделать книжку из трех разделов: 1й раздел — переводы поэтов, побывавших когда бы то ни было в Москве, которых переводят, по большей части, их личные знакомые и, главное, хорошие русские поэты; 2й раздел — стихи самих переводчиков, чтобы читатель этой книги мог сопоставить современную русскую поэзию с современной американской, и 3й раздел — исключительно для усиления книги — «Приложение»: кое что из американской классики: отличный только что выполненный Ильей Оганджановым перевод «Пепельной Среды» Т.-С. Элиота, из которого, по-моему, впервые понятно по-русски, о чем вообще речь, почти полностью книга Эзры Паунда «Люстра» в переводах Игоря Болычева и три стихотворения Джона Эшбери, которые я перевела специально для нашей книжки, дабы продемонстрировать, что знаменитый современник вовсе не галиматью порет и не абсурдист наподобие нашего Миши Щербины, а в глубине его текстов лежат большие человечные смыслы, которые необходимо извлечь при переводе, для чего самому переводчику неплохо об этих смыслах подозревать, пережить их в своей внутренней жизни.
Связана с этой книгой и очень печальная история в жизни «Кипарисового Ларца». Лиза Кулиева перевела для книги стихотворение своего друга Ивана Трунина, совсем молодого поэта, выросшего в Америке в семье советских эмигрантов третьей волны:
Как все чего не мог я изменить
как все к чему едва ли я причастен
так я родился так под черепом моим
вращается луна и это как
бессонница открытый перелом
мне не дающее покоя слово
как все чего не мог я изменить
так изменить тебя я не могу
и вылепить тебя из новой глины
и так когда решишь что ты зима
когда шипы ты обнажишь как шпаги
тебя цвести заставить я не волен
— сжимая пальцы тонкие твои
в своей руке я останавливаю реки
твоей души
где бурные шумят потоки —
я стал бы солнцем если бы я мог
не быть собой
лучами тысяч солнц
я бы в твое пролился сердце но и я
смеркаюсь вместе с этим днем я помню
прикосновенья быстрые Того
кто вылепил тебя из вечной глины...
Т а к и е — сами видите — переводы быстро не делаются и много таких переводов не бывает; знакомство с его стихами у нас только начиналось. Приезжая в Москву, Иван бывал в студии. В первое же его появление я сразу почувствовала глубоко затаенную в нем тоску, хорошо мне знакомую: экзистенциальную. Красивый высокий мальчик из Сан-Франциско, двадцати лет, талантливый, только начинающий жить, приветливый, как молодой котенок, непосредственный и подвижный — но в том-то и дело, что внешними причинами этот глубинный колорит души не определяется. Есть люди, которые живут внешними причинами и внешними проявлениями себя и мира всю свою жизнь, они воспринимают мир par exellence по каналам первой сигнальной системы и делают свои умозаключения, исходя из этого восприятия. Кьеркегор называл такой сорт людей эстетическим типом. Но есть люди, сознание которых предрасположено — не будем сейчас вдаваться в то, чем это обусловлено, тем более, что причины достаточно сакральны — к определенному развитию, стремлению прорваться за чувственно воспринимаемую оболочку мира и проникнуть в глубинные связи между явлениями, а главное, постигнуть смысл и цели своего собственного существования. Но пока сознание такого человека «не может пробиться сквозь броню непосредственности, и он т щ е т н о старается уяснить себе иные более высокие формы бытия» (Серен Кьеркегор. « Или-Или», М. 1993 г.), его гложет эта самая глубоко гнездящаяся в недрах его духа меланхолия, экзистенциальная тоска, хорошо ведомая и мне, и всем, пожалуй, моим питомцам (возможно, еще одна точка схождения в «Кипарисовом Ларце»). И поскольку этот вопрос, эта проблема имеет для нас, для людей нашего типа такое большое значение — роковой императив, «Или — Или», — я продолжу цитирование великого датского философа: «Я... охотно соглашаюсь, что в известном смысле меланхолия не совсем дурной признак, так как поражает обыкновенно наиболее одаренные натуры»; «Итак, меланхолия будет угнетать человека до тех пор, пока упомянутый переход от бессознательной непосредственности к высшему сознательному развитию личности не будет совершен... От меланхолии не всегда впрочем свободны и те люди, в жизни которых упомянутый переход совершается вполне спокойно и естественно. Причину меланхолии таких людей надо искать значительно глубже — она ... заключается в том, что человек никогда не может проникнуть в самую сущность своей природы... В том вся и соль, что меланхолия болезнь духа и исцеляется лишь силою духа, одержавшего победу над сковавшей его стремления непосредственностью, которая является выражением плотской природы человека. Торжество духа ведет к тому, что все мелочные заботы и печали человека: недовольство жизнью, тоскливое сознание ненужности и бесполезности своего существования — все исчезает само собою; раз человеческая личность сознает свое вечное и неизменное значение, она сознает и свое значение в земной жизни». Так вот, поскольку эта «болезнь духа», болезнь духовного роста, развития хорошо мне ведома, я чаще всего сразу улавливаю ее признаки в молодом существе. И в Иване Трунине я уловила ее сразу, да так, что мучительно сжалось сердце: ведь у меня не было времени, необходимого для того, чтобы включить его в наше — «Кипарисового Ларца» — духовное поле, в котором человек его типа чувствует себя уже не так одиноко, не так безнадежно, и то экзистенциальное отчаяние, которое необходимо, по Кьеркегору, пережить на пути этого внутреннего развития из человека эстетического в человека этического, ответственного уже за все, совершающееся на земле, в том числе и за себя, и за свой талант, мы как бы переживаем вместе, поддерживая друг друга. Чем? — своим творчеством. Я смотрела после студии, как он идет, размахивая руками, живо общаясь с молодыми людьми, с которыми только что познакомился, и ясно понимала, что ему здесь, с нами, было бы лучше. Потому что насчет Америки я уже знала: там никакая экзистенциальная тоска, никакое экзистенциальное отчаяние не приветствуется, давится на корню жизненной философией активного позитивного действия, имеющей статус национальной идеи (что можно только приветствовать и чему нам, русским, только поучиться у них), и если человек вдруг впал по какой-нибудь случайности, даже и чисто генетического порядка, в состояние этой самой меланхолии или экзистенциальной тоски, он скорее почувствует себя уродом неполноценным, дефективным, не выдерживающим внутривидовой борьбы (конкуренции), чем найдет хоть какое-то понимание и ощутит близость с кем бы то ни было. И я почувствовала боль за Ивана. Во второй его приход (приезд?) я даже решилась поговорить с ним на эту тему — но конечно, в совершенно подтекстовой, завуалированной форме: слишком мало мы были знакомы, слишком оторван он уже был от нашей почвы, на которой возможно с места в карьер, тотчас же, только учуяв какую-то душевную общность, броситься выяснять законы мироздания и наше личное с собеседником место в нем, разводить этакую «Крейцерову сонату», совершенно неуместную в Западном полушарии.
— Нравится вам в Москве? — спросила (ход Е2-Е4 в моей многокодовой комбинации)
— Да, нравится, только не нравится на улицах, особенно в центре. Как-то тускло, серо, некрасиво.
— А что же тогда нравится?
— Ну, когда приходишь в гости, с кем-нибудь разговариваешь.
— А это для вас важно, или важнее, как на улицах?
— Да, очень важно, — горячо откликнулся Иван и дорассказал вторую часть краткой автобиографии: первая была изложена в первый приезд. Главной на этот раз, в нынешнем изложении выглядела проблема ВРЕМЯ-ДЕНЬГИ: — Я хочу продолжать образование. А на него нужно зарабатывать. А когда работаешь, нет времени учиться, читать, сколько хотелось бы. Мне хотелось бы много читать. Я многого не знаю.
— Так может быть вам поселиться пока в Москве? Хотя бы на время? Здесь, мне кажется, вам было бы лучше...
(Собственно, это и было главным, что я хотела ему сказать, с о о б щ и т ь: я чувствовала это всеми клетками души)
— Здесь мне негде жить, и будет то же самое. И я ведь пишу по-английски. У ж е пишу по-английски, и это от меня не зависит. Я по-английски думаю.
Надо сказать, что у его стихов — по-английски — была совершенно не свойственная американским стихам просодия, мелодика: русская.
Месяца через три после этого разговора он бросился в пролет высотного дома в Сан-Франциско, где снимал квартиру. Родственники предприняли издание книги его стихов по-русски, и Лиза Кулиева продолжила его переводить — посмертно.
АВМ же, не давая себе погрузиться по макушку в экзистенциальную тоску (которой вовсе не чужд, как и все истинные кипарисоволарцовцы, в чем легко убедиться, познакомившись с его стихами), зажегся сетевым проектом: 1 июня 1997 года вышел первый номер интернет-газеты современной русской поэзии под названием «Кипарисовый Ларец». Под девизом «Эти стихи нам нравятся». А посему, мол, мы считаем необходимым сохранить их для потомства уже в сетевом «Кипарисовом Ларце». Главный редактор, он же составитель, он же издатель — Александр Москаленко. Первым стихотворением, которым открывалась газета, оказалось стихотворение Игоря Болычева «Дай мне руку...», которое я безумно любила и которое с предельной степенью психической экспрессии выражает это самое экзистенциальное отчаяние — которое и ставит человека, по Кьеркегору, перед выбором «Или-Или», между эстетическим, чувственным человеком, стремящимся к счастью, к осуществлению своих желаний — часто любой ценой, вплоть до «комплекса Нерона» с параксизмом вечной неудовлетворенности — и этическим человеком, вопреки своей физической смертности духовно подключенным к целостности бытия, принимающим на себя ответственность за качество бытия:
Дай мне руку. Все прожито. Дым на аллее пустой.
Восходящее солнце скрежещет о голые ветки.
Жалкий отзвук безумия - облачко пара: постой,
Дай мне руку, прохладная длинная тень человека.
Дай мне руку. Все выжито медленно, тихо, до дна —
По деньку. Как сонет, ты цитируешь запах на память.
Эта женщина в черном всегда почему-то одна;
Только рыженький гравий скрипит у нее под ногами.
Протяни же мне руку, скажи мне, о чем я, о ком,
Обними меня, Господи, как эта жизнь одинока...
Эта женщина в черном и этот заброшенный дом,
Это детское счастье отвеченного урока.
Протяни же, ведь если не ты, протяни же мне, дай...
И на черном подоле серебряная паутинка
Все дрожит и трепещет, цепляясь за медленный рай;
Только рыженький гравий скрипит под подошвой ботинка.
Сатанинская гордость: родился в таком-то году.
Отлетает с ладони клочок сероватого дыма.
Начинается все голубой хризантемой в саду,
А кончается страшно, бессмысленно, непоправимо.
Следом идет стихотворение самого Москаленко —
Тонкий срез бытия
назову по незнанию — жизнью.
В заповедной стране,
где бессвязно грустить довелось,
белый лист искажает с рождения черные мысли,
неуместные,
как на зеркальной поверхности гвоздь.
Вбитый в центр расходящихся трещин
в ладони пространства —
я случайный набор из молекул любви и тоски...
Сколько маршальских жезлов
в моем умещается ранце!
Как широкие рамки дарованной жизни узки!
У забвения —
привкус осеннего низкого неба:
только капли дождя отражением не дорожат
в зеркалах бытия.
И не кажется больше нелепым
рессекающий блеск опускающегося ножа.
В сущности, о том же, но совершенно по-другому.
В первом номере газеты были также стихотворения Александры Козыревой, Александра Кроткова, Михаила Щербины и конечно же — «старая любовь не ржавеет» — Виктора Санчука. Так была заявлена линия самого «Кипарисового Ларца», то есть поэтов, составляющих мастерскую, и первые номера представляли преимущественно их: кроме уже названных, Яна Соловьева, Илью Оганджанова, Ивана Макарова, Сергея Кромина, Елизавету Кулиеву, Наталию Данциг, Ивана Волкова, Александра Грабаря, Марину Геттиген, Марию Степанову, Инну Пронкину, Полину Бахнову, Николая Ребера, но постепенно, от номера к номеру, круг имен стал расширяться, начала прорисовываться антологическая широта издания: Елена Исаева, Галина Погожева, Вадим Месяц, Аркадий Илин, Дмитрий Веденяпин, Григорий Дашевский, Марк Шатуновский, Юрий Арабов, Александр Еременко, Сергей Преображенский, Татьяна Щербина, Ольга Седакова, Евгений Бунимович, Алексей Алёхин, Ян Пробштейн, Леонид Григорьян, в справке об авторах в конце выпуска стали появляться другие города и даже страны: Санкт-Петербург, Париж, Нью-Йорк, Цюрих, Харьков, Самара, Ростов-на-Дону и т.д. АВМ же ревностно следил за показаниями счетчика обращений к сайту. Цифры вдохновляли: за первые же несколько месяцев зарегистрировано было более двадцати тысяч обращений: немыслимые в наше время тиражи! К тому же сайт был размещен в качестве гуманитарного приложения, в разделе «Библиотека», в информационном бюллетене РКК «Энергия», и легко представить себе, что эти обращения фиксировали по большей части столь любезного сердцу АВМ читателя в чистом виде — интеллектуала-технаря, знающего, как пробиться на упомянутый сайт, а в более приближенном к литературному кругу виде газета распространялась преимущественно в твердых копиях, в количестве 200 экземпляров, которые студийцы разносили по книжным магазинам и оставляли там на прилавке. И ровно через полгода, 1 января 1998 года, Саша разместил в том же «космическом» информационном пространстве новое издание: ИНТЕРНЕТ-АНТОЛОГИЮ современной поэзии, каждый номер которой посвящался одному поэту и содержал подборку из 8-10 стихотворений. Таким образом к настоящему моменту АВМ выделил из текущего литературного процесса пятьдесят импонирующих ему имен, включая биологически ушедших за эти годы от нас поэтов: Александра Голембу, Игоря Чиннова, Анну Васяеву, Владимира Полетаева, Нину Искренко, Илью Тюрина, Бориса Рыжего, никак этого не помечая, подчеркивая тем самым, что «поэты не умирают».
Поразительна энергия, двигателем которой конечно же является любовь — любовь к поэзии, с которой Александр Москаленко собрал и отобрал за сравнительно небольшой промежуток времени такое огромное количество материала, но еще больше поражает меня его выбор, сам состав его изданий. Как, говорят, сказала в свое время Белла Ахмадулина, познакомившись с нашим «Семнадцатым Эхо» — из вполне естественного любопытства матери одного из авторов сборника: «Вот, говорят об упадке поэзии — а тут книжка, каждая строчка которой — поэзия». То же самое могу сказать об «Интернет-антологии» Александра Москаленко. Если и бывает, что присутствие каких-то авторов я считаю избыточным в таком уж изборнике, по сравнению с его же газетой, то чего точно не могу сказать — так это чтобы он «не заметил» кого-то талантливого, действительно выдающегося, смыслово и стилистически значимого из известных нам современных поэтов, пишущих с е й ч а с. Его розыскные вылазки по множеству поэтических вечеров, посещение почти всех поэтических клубов, встречи с понравившимися поэтами — сама по себе увлекательная, живая сторона его культуртрегерства, ей можно только позавидовать. Но сколько для этого надо иметь целеустремленности, силы характера, психологической стойкости, чтобы не раскиснуть в какой-то момент, не отказаться от такой большой и трудоемкой задачи!
Тем более сейчас, когда его детище перестали включать в столь посещаемый, и притом «приличными интеллигентными», мыслящими людьми, отдел интернета. Тут бы и впасть в «экзистенциальное отчаяние», но Саша ни на месяц не прекратил работу над своим изданием, и теперь обдумывает, какими бы уловками выделить его в общем потоке чисто литературных сайтов, коих бессчетное количество, а о качестве говорить вообще не будем. По крайней мере в этом месте нашего повествования.
Мне же, со своей стороны, мнится, что Сашина антология включает в себя действительно живые сокровища нашего коллективного духа, неповторимый отпечаток его на временном пласте национального существования, по которому и будут судить о нашем времени будущие поколения.
Единственно, чего мне не хватает — для этического, а не эстетического счастья — так это убеждения АВМ, что интернет-издания вечны, и хотелось бы увидеть — при жизни, в своем биологическом воплощении — книгу, и притом хорошим тиражом, да притом и хорошо — по тому же продажному телевидению — анонсированную, по всей России и за рубежом распространенную. Тогда бы мы и посмотрели — в упадке поэзия, или не в упадке, нужна она современному русскому человеку, или не нужна. А так — все бездоказательно, все — рекламные и саморекламные трюки, литературный междусобойчик, раздача премий в узком кругу — самоопыление, по остроумному выражению Марины Кудимовой, черный PR, направленный на все настоящее и живое, дабы не застило свет убогому и безуханному мертвословию. Отличительная черта нашего времени. Роковая.
|
|
