|
|
Ольга Ивановна Татаринова
Non-fiction: «Кипарисовый Ларец», #9. Дом Ильи
О НАС : История мастерской
Действительно, последнее время, после Бродского, нет поэта с полнокровной творческой биографией — с шестнадцати до последнего дня жизни, и «ни дня без строчки». Поэты наших дней пишут урывками — то поздно начинают, то рано кончают: спиваются, обрывают жизнь самоубийством, «уходят в драконы», зарабатывать деньги, обеспечивать детей и так далее. Видимо, таков иероглиф времени. Но все вместе — каждый по десятку лучших стихотворений в кульминации своего художественного развития — они и создают современную русскую поэзию, палитра которой разнообразна, как никогда. Но этот десяток лучших стихотворений нашего времени дорого стоит: лишенному культурной среды, в тотально плебейском отечестве, чтобы достигнуть уровня внутреннего развития, эманацией которого только и становится совершенная художественная ткань — «человек это стиль, стиль это человек», — поэту нашего времени требуется огромная концентрация страсти, пылкого любомудрия, стремления к совершенству — и полное погружение в художественную атмосферу других времен, других культур: будь то великая русская культура, обезглавленная буденновской шашкой, но продолжающая свое посмертное существование, материальные признаки которого были настолько труднодоступны, что тоже требовалось жизнь положить на их разыскание, или еще более труднодобываемая, требующая знания языков и обширной информированности (неисповедимыми путями) мировая культура, с беспрецедентной наглостью сокрытая советской пропагандой и системой образования свинским подлогом лево-пролетарского уклона: литературой классовой борьбы, оскопленным кинопрокатом, серым соцреализмом вместо утаенных вершин живописи — с помощью железного занавеса. Напомним, для новых несведущих поколений, что пролетарий — значит неимущий: не имеющий имущества, средств производства — но вовсе не обязательно не имеющий ума, образования, духовной наполненности. Люди, воспитанные этой якобы пролетарской заморочкой, и сейчас живут, остаются на своих должностях, добывают деньги для своих изданий, пользуются свободой слова в пользу своего давным-давно сложившегося, в советские еще времена, примитивного (пролетарского!) вкуса и односложного мышления (при ином мышлении были бы иными особями, не допущаемыми до социалистических ценностей), искренне считают, что стихи Оганджанова, Болычева, Козыревой, Кромина хуже стихов Кушнера, Салимона, Строчкова, Грицмана, Раскина, Кружкова, Светы Литвак (беру наугад первый же попавшийся номер наиболее известного, или, как теперь выражаются, «раскрученного» поэтического журнала). Большая часть этих стихов — что называется, рифмованная говорильня: полное и окончательное торжество автологического слова, мелкомыслие, мелкочувствие. Это советская школа — только кричащий лозунг «масштабных» понятий сменен тихонькой мещанской воркотней: в моде нынче «частный человек», противопоставленный «строителю светлого будущего».
Величайшие национальные поэзии потому и непереводимы, что они решаются в языке, в тончайших нюансах звукосмысла. Но в то же время интернационален сверхъязык поэзии — метаязык: образное мышление, главное качество этого вида искусства в понимании всех народов мира. И ее высокий, сложноструктурный, напряженный ради выражения глубинных смыслов регистр всегда был и остается не востребован тут же, в своем времени, толпой, массовым тиражом, — но в культурах, структурированных эйдосом, идеей развития этот высший регистр искусств по крайней мере почитается, ему отводится определенное — высшее, хотя и мало потребляемое — место в иерархии ценностей, культуру культурные общества, культурные государства «содержат» ради нее самой, ради духовно-эволюционной идеи, центральной идеи всякого эйдоса. У нас же, в нашей великой стране, насмерть пораженной вирусом якобы пролетарского — а на самом деле плебейского, меонного сознания, высшие структуры духовной организации личности по-прежнему неприкаянно существуют лишь в идеально мыслимом пространстве надматериального общения, а создаваемая на этом уровне художественная ткань — следствие этой самой сверхработы отдельных сверхнастойчивых людей, громадным усилием духа — творческим подвигом — создавших свои лучшие десять стихотворений, — заперта, в лучшем случае, в персональных компьютерах, в личных посмертных архивах и до сих пор лишена возможности формировать национальный вкус и дух по своим меркам, по своим подлинным и высоким образцам. Кто виноват? — и они, и мы, и вы: все. Что делать? — любить.
Для людей нашего — не сказать, круга: ничего в этом от замкнутости, самозащитной ограниченности снобов, — но духа, как правило, довольно одиноких в будничном человечьем обиходе, самой обычной, повседневной вещью является надсмертное, внетленное общение — независимо от того, читаем ли мы произведения живущих своей отдаленной от нас жизнью в пространстве города — страны — континента — планеты сей час или не сей — все равно мы обмениваемся мыслями о жизни и бытии, сверяемся с ними и выносим из этого чтения ощущение того, что мы не так уж и одиноки, как может нам казаться в кухонной сутолоке дня, даже и литературной.
В сентябре 1998 года, в числе прочих нескольких школьников, каким-то чудом узнавших о существовании студии и пришедших предъявить свои опусы вниманию собратьев по перу, появился восьмиклассник Ярослав Еремеев с несколькими акростихами по пять-шесть строчек — по числу букв адресатов посвящений, девочек из его класса. Позже он напишет об этом так:
«...Конструирование Вселенной и посещение музыкального театра стали моими любимыми занятиями, пока однажды я не откликнулся на просьбу Надежды Петровны, нашего классного руководителя в школе №123 с эстетическим уклоном. Требовалось подарить девочкам на Восьмое марта что-то особенное. Я легко сконструировал четырнадцать акростихов. Как то:
Весенняя валькирия с прозрачными глазами
Изысканно назначила – свидание? экзамен?
Капризом поразительным, кокетством очарован,
Атаковать не смею ни взглядом и ни словом…
Камея, канотье, кадриль –
Ах, эти б атрибуты Кате!
«Ты – прелесть,» – я не говорил –
Я не влюблён, но мой приятель…
И так далее… О том, что это посвящения, не догадался никто. Опыт прошёл незамеченным. Но я нечаянно открыл для себя закон сохранения весенней энергии.
В прозе отдельное слово не имеет такой силы: «редкая птица долетит до середины Днепра». Но я летал, я перестал бегать, «я список кораблей прочел до середины». Флотилия моих строк и строф бесцельно слонялась по лету девяносто восьмого года, пока в конце сентября я не открыл пристань «Кипарисового Ларца».
Когда он их прочел, эти два или три акростиха, я подняла глаза на его маму и сказала (просто не смогла смолчать):
— Боже, какой у вас талантливый сын...
— Как это вы так сразу ?.. — удивилась она. — Какая-то ерунда в несколько строчек...
У меня же было чувство, что т а к о г о мальчика ко мне еще не приводили.
Может быть, это были счастливейшие три года в моей жизни (ведь счастье — это просто субъективное ощущение), когда Ярослав каждую пятницу, ну пусть не каждую, но почти каждую приносил по стихотворению — одно другого лучше, глубже, виртуознее:
РЕТРО - 2
Удаляется день. Мы такие счастливые в нём,
Словно в ёлочном шаре прозрачном рубиновый кролик,
Словно Ваня-дурак, весь стеклянный с горбатым конём,
С битой птицей, и словно с бутылкой вдвоём алкоголик.
В дождик день убежал, он размокнет без бот и сапог.
Не догнать, не вернуть, но останутся в нашем парадном
Две хвоинки за рамой, а тёплой зимы монолог
Оборвётся весной леденящей размолвкой нескладной.
Удаляется век, как флажок на пустом пароходике.
Мы другие. Другие… никто этот мир не вернёт.
Но в каком-нибудь новом, сверхновом, но стареньком годике
Нам головкою хрупкого шара наш день незаметно кивнёт.
* * *
Кто – клон, кто – клоун, кто – король.
И все из глиняного теста,
И как все смотрятся чудесно
На первой кнопке? на второй?
Добавьте музыки, маэстро!
Кто был ничем, тот всё же был:
Вот имя на стене отвесной,
И без ограды им не тесно.
Кто тут экскурсии водил?
Добавьте музыки, маэстро!
Кто не успел, тот опоздал.
И чей топчан, и чьё тут кресло?..
Вот заявление для прессы.
Кто тут заказывал скандал?
Добавьте музыки, маэстро!
* * *
Я список кораблей прочел…
О. Мандельштам
И.В.
Что я читал? Страницы облаков.
Читали все? Но я – затёр до неба.
Что я читал? Названия полков
Даву, Мортье, Мюрата, Фоша, Нея.
А что имею? Пару черепков,
Обломки (из Несебра? или Крыма?)
И каталог коллекции клинков
Баварии и – яростное имя.
Что изучал? Сиянье ледников
Эльбруса и зелёные отроги
Австрийских Альп, тропинки двух лесков
И трёх полян (по Киевской дороге).
Что я люблю? Люблю пять-шесть шажков
В адажио Жизели, мастерскую
Огранки слов и магию мазков
В мирах Дали и – снежную Тверскую.
Откуда я? Из бунинских дымков?
Волошинской оливы? Дневников
С пометками «Читает на уроке»?
А может быть, не аисты – сороки?..
Куда иду? Так, склеить из кусков
Навязчивых и злых черновиков
Одну улыбку…
* * *
Анне Ж.
Мир как падение империй
И топот легких кавалерий –
Мистификация одна.
Реальность – в творчестве; она –
В балладе о легионере,
В Пикассо и Аполлинере,
В рисунки ваз заточена.
Мир исчезающий потерян,
Но собран (и неэфемерен!)
Воображением сполна.
Реальность – в вымысле: она
Сквозь тлен изношенных материй,
Сквозь пыль иссушенных артерий,
Сквозь двери времени видна.
Мир, сотворённый на пленэре,
Резцом и Словом жив… Венере
Седая вечность не страшна.
Она – из мрамора? она –
Из позабытых суеверий,
Из непоставленных феерий,
Из недосказанного сна…
* * *
На льду не строятся, но замки из песка
И воздуха он выдержит до лета:
Растает всё, но будут плавать где-то
Ворота, цепи, башни-облака.
Не всё то золото, что манит нас века.
Пусть в пёрышках жар-птичьего рассвета
Растает сон, но будут плавать где-то
Ворота, цепи, башни-облака.
Душа не яблоко – её не тянет вниз.
В воздушный замок следует карета…
Растаем мы, но будем плавать где-то,
Смотреть на вас из облачных кулис.
Посыпались дипломы: V и VI фестивалей «Юные таланты Московии»; Всероссийского конкурса, посвященного 185-летию со дня рождения М.Ю. Лермонтова; II Московского конкурса «Волшебное Слово»; конкурса ИЖЛТ «Сады Лицея» (2000); Десятого поэтического конкурса Международного общества пушкинистов; I конкурса «ИЛЬЯ-ПРЕМИЯ» (2001); фестиваля поэтического творчества «Так начинают жить стихом».
Меня приглашают на вручение этих дипломов — как руководительницу студии: я почти что стала уже не писательница Ольга Татаринова, а «руководительница Ярослава Еремеева»; часто присутствующие не подозревают даже, что я тоже что-то там такое в жизни написала. Я понимаю, что Ярослав — феномен. Что таких не может быть много, максимум один на несколько поколений. И как бы там ни сложилась его дальнейшая судьба, свои десять стихотворений, о цене которых я говорила в начале этой главы, он уже во всех случаях жизни написал.
И вот на вручении диплома «Садов Лицея», где он занимает третье место, первое присуждается юноше, погибшему незадолго перед тем, случайно и преждевременно: в девятнадцать лет: Илье Тюрину. И читаются (Дмитрием Веденяпиным, отличным поэтом, прекрасно читаются) его стихи:
ПИСЬМО
Оставьте все. Оставьте все, что есть:
За нами, в нас, над нами, перед нами.
Оставьте все: как музыку, как месть
Жестокого стекла оконной раме.
Оставьте все. Оставьте прежде свет —
Во всех его телах: в свечах, и возле
Свечей, и возле тех, которых нет.
Но — надо полагать, что будут после.
Оставьте все. Оставьте день — для глаз.
Его конец — для губ, сказавших «amen».
Оставьте ночь: она запомнит вас,
Забыв себя, заполненную вами.
И все останется. И лишь часы,
Спеша вперед, зашепчут: Альфа, Бета...
...Омега. Все. Оставьте росчерк — и
Оставьте свет. Но не гасите света.
(10.05.96)
Эти стихи написаны в шестнадцать лет. Глубоко религиозны, глубоко мистичны. Их образы, их символы охватывают как бы всё в едином масштабе: от малого: индивидуальной судьбы и духовной воли — до векового, эпохального: человека во вселенной, его планетарного существования. Тембр его голоса — а у поэтического голоса есть тембр, вспомните: «трагический тенор эпохи», — тембр его голоса особенный, «нездешний», не этих параллелей и меридианов. Я была потрясена этим знакомством, этим общением. Но мое невыразимое состояние достигло апогея, когда ко мне подошла молодая красавица, совсем седая, с обморочно-глубоким взглядом черных, как космический мрак, глаз и сказала:
— Я мама Ильи Тюрина. Поздравляю вас с вашим чудесным мальчиком.
В зале же она объявила о литературном конкурсе «Илья-премия», который организовала с помощью мужа Николая Григорьевича Тюрина и известной поэтессы Марины Кудимовой, кстати же — некогда любимой поэтессы одного из поэтов нашей мастерской Олега Чернопятова. И я подумала: это что-то невероятное. Скорбь скорбей — потерю единственного сына, незаслуженную, неожиданную, как молния среди ясного поля, сублимировать таким потрясающим способом, могуче-духовным, щедрым, требующим недюжинных сил не только моральных, но и физических: организовать всероссийский литературный конкурс именем сына-поэта — шутка сказать! Столкновение чувств — от внутреннего рыдания до восторга и подъема всех сил души — было в тот вечер, как ураган в области сознания.
На следующем же нашем литературном вечере в Доме литераторов я увидела в зале Ирину. Она сказала нам теплые слова, снова объявила о конкурсе на «Илья-премию». Я, привыкшая к тому, что мы, «Кипарисовый Ларец», совершенно одиноки в московской литературной среде, была так тронута, что мне хотелось плакать. Честное слово, это было для меня почти чудо — что к нам кто-то очевидно благоволит. На конкурс послали стихи Ярослава — остальных я сочла слишком взрослыми для этого конкурса, все-таки, молодежного. Каково же было мое изумление спустя полгода, когда первую «Илья-премию» получил тридцатипятилетний поэт из Иркутской области по фамилии Тюрин: Вячеслав Тюрин. Да какой настоящий, пронзительный поэт! А финалисты конкурса — со всей карты СНГ, не только что Российской Федерации. Все искренние, думающие, настоящие. Так и пахнуло русской провинцией — в самом лучшем смысле этого слова: задумчивой, углубленной, меланхолично-певучей. И среди этих финалистов наш четырнадцатилетний Ярослав Еремеев. Награды и дипломы вручались в домашней, камерной атмосфере, какую Ира Медведева создала в одной из гостиных Домжура, лауреаты приехали из Перми, Красноярска, Чебоксар, Днепропетровска, Вологды, Минска, Краснодарского края, Мурманской области... Большой концерт, с музыкой в исполнении прекрасных музыкантов, конечно, близких друзей семьи Тюриных, — уже в большом зале Домжура. Для ребят, лауреатов конкурса, была организована культурная программа: театр, экскурсия в Переделкино. Настоящая родительская любовь, какой так нехватает нашим талантам со стороны их родного отечества. И наконец — Дом Ильи, открытый для всех: интернет-сайт http://ilyadom.russ.ru. Дом Ильи — название глубоко символичное, как и все связанное с Ильей Тюриным, как и его глубокие, часто загадочные стихи, за которыми стоит как будто некое знание наперед своей судьбы, своего значения, и в то же время простые ежедневные движения жизни активного богато одаренного мальчика:
Дом для пешехода
Уже настолько означает грусть,
Поскольку в нем тот знает оба входа:
Парадный первый, видный исподволь,
Как будто боль его внутриутробна,—
Но вещь сама перерастает боль,
Когда второй увидеть мы способны... —
это стихи и о доме-жизни, вхождении в него с рождением и пребывании в нем какое-то время для выполнения тех задач, какие мы сами способны и хотим себе поставить, и о доме-планете, ее определенном часе, со своим началом и своим концом, на небосводе вселенского развития, и главное — о добровольности приятия, вхождения в Дом во всех его символических смыслах и взятия на себя ответственности за свое поведение в нем, за свое видение вообще этого Дома и всех его многочисленных, часто скрытых от беглого взора пространств. Не странно ли, что нарисован этот многоплановый Дом Ильёю был в детстве, позднее — в семнадцать лет — описан в цитированном стихотворении, а теперь вот существует как прибежище молодых поэтов. Хотелось бы, чтобы в него попадали достойные в нем находиться!
Так возникла моя дружба с Николаем Григорьевичем Тюриным и Ириной Беньяминовной Медведевой. Для меня это счастливая встреча: я так люблю уважать и любить людей, что это, наверно, даже трудно себе представить по моей литературной нелюдимости и неприрученности никакой компанией, «тусовкой», как теперь выражаются. Правда, эта любовь связана с болью, причем накрепко, безо всякой надежды избыть боль и оставить одни приятные встречи и события их прекрасной масштабной активности. Для меня счастливы совпадения выбора и одобрения произведений молодых поэтов с председателем жюри конкурса Мариной Кудимовой: это совсем не простые совпадения, за ними — родственность внутренней мотивации всей жизни, именно ведь на этом бывают основаны наши так называемые эстетические разногласия, если кто задумается об этом хотя бы раз в жизни.
И наконец, альманах «Дом Ильи». Я даже не поверила своим глазам, когда увидела его: прекрасно оформленный, палево-переливчатая, перламутровая обложка, созданная при помощи компьютерной графики из фрагментов того самого детского рисунка Ильи, рубрикация — «Парадный вход», «Холл и лестница», «Гостиная», «Библиотека», «Кабинет», «На кухне», «В саду»... В «красном углу» «Гостиной» — шесть поэтов разных поколений «Кипарисового Ларца»: Александра Козырева, Павел Соколов, Игорь Болычев, Александр Москаленко, Илья Оганджанов, Елизавета Кулиева. И Ярослав Еремеев — в разделе «Гран-при». Так и просится на язык почти вульгарная житейская метафора, из обихода мировой пошлости: первый приличный литературный дом, в который мы оказались вхожи. Но если вы не пропустили того, что я говорила о стихотворении Ильи Тюрина, то тут же вспомните, что «Дом для пешехода Уже постольку означает грусть, Поскольку в нем тот знает оба входа...» И достаточно в этом же Доме заглянуть в библиотеку и познакомиться со статьями юноши-Ильи, чтобы обнаружить ту родственность, то самое единобожие, каким связаны нутро «Ларца» с нутром «Дома Ильи».
Наши отношения продолжаются — если понятия «Дом» и «Ларец» влекут за собой представление о некоторой статуарности, закрепленности в определенной точке пространства, то их символические планы, то есть та подлинная реальность, которая скрывается за видимой нами отсюда, и их отсветы необыкновенно подвижны: они участвуют в самых разнообразных перекрестных взаимооблучениях, влечениях, устремлениях, и если мы, отбросившие некогда эти отсветы, и остаемся здесь, или даже уходим — из одного символического плана Дома в другой, то они продолжают свое неисповедимое движение, струение, страсть к свету, к правде бытия и высоким истинам провиденциальных долженствований: как в «Дом», так и в «Ларец» входят новые пешеходы, странники Света.
Весной 2001 года меня неожиданно пригласили на заключительную, финальную часть поэтического фестиваля, который проводил Фонд Творческих Проектов, созданный поэтом Евгением Бунимовичем, видимо, при поддержке Московской Думы, депутатом которой он является уже несколько лет, во всяком случае, в этой программе участвовала группа московских поэтов, городская Дума, Московский Комитет образования, Комитет общественных и региональных связей Правительства Москвы, Фонд Сороса, Международный Литфонд и еще целый список общественных и бюджетных организаций, всех не перечесть. В программу фестиваля входил литературный конкурс между школьниками Москвы — «Так начинают жить стихом», среди лауреатов которого оказался и Ярослав Еремеев. А Женя Бунимович — теперь депутат Московской городской думы — прекрасный поэт, замечательный педагог-математик, не забыл ни о школьниках, ни о поэзии и в своем депутатском пекле. Что касается его — с ним все ясно: с его внутренними мотивами, с его доброй энергией «человека этического», если вспомнить классификацию Кьеркегора. Но обратите внимание, сколько тут «набилось» организаций, прилепилось людей к этому проекту, и очень сомневаюсь, чтобы они «давали деньги», скорее брали — а то, что я описывала перед этим, подняли просто папа и мама с несколькими друзьями.
Ну так вот, несколько финалистов этого литературного конкурса прибились к «Кипарисовому Ларцу», куда я, разумеется, пригласила всех желающих. В ту зиму я почти не ходила на занятия студии — после моего инфаркта студию вел Иван Волков, один из старейших кипарисоволарцовцев, если можно так сказать о тридцатидвухлетнем молодом человеке, который к тому времени стал известным поэтом, выпустил книжку, опубликовался в «толстом журнале» — «Знамени». Словом, ему было что сказать юным стихотворцам, это был мастер. Сейчас он уже и вовсе лауреат премии Бориса Пастернака. Но тут-то и проявилась — совершенно неожиданно для меня, совершенно не ко времени и не к месту — та самая житейская несовместимость, о которой я говорила в самых же первых главах, между поэтом, человеком свободной профессии — и дамами на восьмичасовой отсидке в бывшей советской организации. От него, видите ли, пахло пивом, он смотрел куда-то не туда, куда им бы хотелось, «пустыми оловянными глазами», словом, в первую очередь им бросились в глаза все признаки «русской болезни», а остальное их уже не интересовало: его уволили той же самой весной 2001 года.
Для меня это была катастрофа. К сентябрю я наскоро подыскала недавнюю выпускницу Высших Литературных курсов при Литинституте им. Горького и предложила ей занять место руководителя юношеской студии во Дворце Творчества-на-Миуссах. Причем даже ее — человека, делающего в литературе какие-то первые неуверенные шаги, — зарплата повергла в уныние. Кого я могла найти на такое место? — все, кому было что дать литературным отпрыскам, отказывались, даже слышать не хотели о предлагаемых условиях. И мне снова пришлось ходить — могу-не могу, через не могу — каждую пятницу, поскольку новую свою выдвиженку я не могла оставить со студией ни на одно занятие: она ничего не знала, сама ничего не умела, практики никакой — квалитет выпускников нашего «единственного в мире» уже давно притча во языцех.
И вот новый учебный год, новые лица. Кто-то по духу дальше, кто-то не так далек, но и не так близок, как хотелось бы, работают тоже по-разному: разные внутренние мотивировки, разные представления о себе и своем даровании, чаще всего неадекватные — это уж как водится. Но поразительно вот что: снова конкурс на Илья-премию, и снова в числе финалистов оказывается тот именно молодой человек, который и мне, и Саше Москаленко, и Илье Оганджанову, и Сергею Кромину кажется наиболее близким, наиболее «нашим», наиболее интересным. Один из финалистов Бунимовича. Какие интересные завязки, и где скрываются эти невидимые узлы? — но раз мы нужны друг другу, значит, нужны и множеству людей нашего языка. Что же нам делать? — даже малюсенькая комнатка во Дворце-на-Миуссах и та вот-вот рухнет: обвалится пол — и в прямом и в переносном смысле: в прямом — ее каждый год заливает дождями, в переносном — весь этот Дворец, вся эта система бесплатного дополнительного образования очевидным образом трещит по швам. Трещит по швам и обваливается географическое место, на котором Дворец (!), и только Дом Ильи — в его символическом плане, в том мощном эгрегоре, к которому этот Дом и надеюсь все мы — странники света — подключены, — это те самые замки из песка Ярослава Еремеева, по поводу которых маленький вещун знает то, что знают немногие:
Растает всё, но будут плавать где-то
Ворота, цепи, башни-облака.
|
|
